Чтение онлайн

Людовик, его королева Алиенора Аквитанская и полчища французских крестоносцев покинули Европу через несколько недель после Конрада: начало похода откладывали, дожидаясь, пока король проведет ряд церемоний, долженствующих ознаменовать его отбытие из королевства. В пасхальные дни 1147 года Людовик в сопровождении папы Евгения и Бернарда Клервоского присутствовал на нескольких публичных торжествах, а в Светлое воскресенье, когда король и папа вместе молились в аббатстве Сен-Дени, Евгений освятил новый роскошный, инкрустированный драгоценными камнями золотой крест, над которым ювелиры трудились несколько лет. 11 июня король посетил приют для прокаженных за воротами Парижа, совершив традиционный обряд омовения ног страждущих. Позже в тот же день, вернувшись в Сен-Дени, он по всей форме затребовал священную орифламму — алый военный штандарт, символ французской монархии, ведущий свою историю от самого Карла Великого. Это политико-религиозное представление так затянулось, что Алиенора чуть не потеряла сознание на летней жаре. Зато король был доволен. Он «удалился, напутствуемый… слезами и молитвами» {111} [458] . Королевство оставалось в надежных руках самого доверенного его советника — Сугерия, аббата Сен-Дени. Прихватив Алиенору, Людовик отправился на Восток.

Когда король Франции растворился на европейских просторах, некоторые его подданные наверняка с облегчением выдохнули — на снаряжение королевской экспедиции они уже потратили целое состояние. Франция страдала от длительного неурожая, разорявшего население, а людей короля заботило лишь, как собрать побольше денег для Иерусалима. От богатейших подданных требовали непомерных взносов — особенно от тех, кто занимал высокое положение в церкви; суммы поборов исчислялись в сотнях и даже тысячах серебряных марок [459] . Те благочестивые граждане и семьи, которые желали присоединиться к крестовому походу, в попытках собрать достаточно денег для путешествия вынуждены были продавать фамильные драгоценности, закладывать дома, хозяйства и поместья евреям-ростовщикам или христианским монастырям. Мало того, едва добравшись до Венгрии, Людовик уже писал домой аббату Сугерию и просил прислать еще денег. Становилось понятно, что крестоносцы плохо подготовились к путешествию, трудностей которого недооценили.

Царственный град впервые открылся их взорам 4 октября. Успешные дипломатические усилия, включавшие переписку между Алиенорой и императрицей Ириной, обеспечили Людовику особое расположение императора [460] . Для простых солдат Людовика ворота Константинополя были закрыты, но самого короля пригласили во Влахернский дворец. Одон Дейльский пришел в совершеннейший восторг при виде невероятного количества мрамора и золота в отделке: «Его внешняя красота несравненна, а внутренность превосходит все, что я мог бы сказать… трудно решить, что увеличивает ценность или красоту этого дворца: изумительное ли искусство, употребленное на него, или дорогие материалы, из которых он отстроен» {112} [461] . Монархи публично пообщались через переводчиков, в честь Людовика закатили пир, а затем Мануил лично сопроводил его по святым местам Константинополя. Однако за завесой дружелюбия нарастало напряжение. Одон Дейльский считал греков измельчавшим и женоподобным народом, готовым унижаться «для снискания благоволения». «Они обещали нам с легкомысленными клятвами все, что мы, по их мнению, могли бы пожелать; но они не могли ни нам внушить доверия, ни сами сохранить достоинство» [462] . За спиной у крестоносцев Мануил заключил десятилетний мир с султаном Масудом — вот он, наглядный пример присущего византийцам коварства. Но культурные разногласия и взаимные подозрения занимали греков и французов недолго. Очень скоро новости из Малой Азии дали понять, что у крестоносцев есть проблемы посерьезнее.

Переправив свои войска через Босфор и убедив баронов присягнуть императору на верность, а также пообещав не захватывать города, принадлежащие Византии, Людовик принялся обдумывать дальнейший маршрут по Малой Азии. Вид потрепанных немцев, отощавшими и окровавленными возвращавшихся из-под Дорилея, разубедил его идти на Антиохию прямой дорогой через Икониум. Когда Конрад прибыл обратно в Константинополь восстанавливаться от ран, он излил Людовику душу, горько сожалея о гордыне, заставившей его думать, будто он сможет беспрепятственно пройти мимо турок. Людовик согласился принять остатки германской армии под свое командование и решил повести оба войска вдоль ветреного морского побережья через Смирну и Эфес. Путь был обманчив: попытав на нем счастья, невооруженные немецкие паломники во главе с Оттоном Фрейзингенским были вынуждены вернуться, потеряв немало людей. Но выбора не было.

Уже после Рождества армия Людовика пустилась в путь по побережью и подверглась нападению сразу же, едва покинула территорию Византии. 28 и 29 декабря легкая турецкая конница атаковала франков в долине реки Меандр. Французские рыцари отбросили неприятеля, вдохновленные появлением в их рядах призрачного «рыцаря в белых одеждах», который «нанес первые удары в бою» [463] . В эпоху Крестовых походов «рыцарь в белых одеждах» регулярно будет фигурировать в описаниях побед крестоносцев над иноверцами. Французы, ликуя, отпраздновали победу. То был последний проблеск божественной удачи, выпавшей на их долю.

Известная колкость Алиеноры, назвавшей супруга монахом, а не монархом, наполнилась новым содержанием, когда 3 января 1148 года французское войско миновало Лаодикею. Несколькими неделями ранее здесь попал в засаду брат Конрада Оттон, и засохшая кровь убитых паломников все еще была видна там, где пролилась на придорожные валуны [464] . В Лаодикее заканчивались владения византийского императора, и даже если бы Мануил всей душой желал помочь франкам, далее он делать этого не смог бы. Что еще хуже, местные обитатели, жившие вдоль прибрежной дороги, попрятались, отказываясь продавать франкам провизию. От Сирии крестоносцев по-прежнему отделяли недели пути. Людовик внезапно осознал, что пешком туда не добраться, и решил направиться в прибрежную крепость Адалею. Эту твердыню, принадлежавшую Византии, со всех сторон окружали земли турок, зато там были рынки, а еще там можно было зафрахтовать корабли и переправить часть крестоносцев в Антиохийское княжество по морю.

Марш до Адалеи занял пятнадцать дней, и все это время не прекращались турецкие набеги. Самая серьезная стычка случилась около 6 января, когда армия Людовика попыталась преодолеть высокую гору Кадмус (Хоназ), «крутую и каменистую». В высшей точке гребень ее был «столь высокий, что казалось, будто его вершина касается небес, а ручей в лощине внизу низвергается прямиком в ад» [465] . Франки собирались форсировать перевал медленно и осторожно в течение дня — двигаться быстрее значило подвергать людей и лошадей опасности споткнуться и соскользнуть с узкой тропы вниз, навстречу верной смерти. Французам нужно было выстоять под обстрелом турок и держаться вместе.

Но ни того ни другого им не удалось. Во главе войска шел знаменосец Жоффруа де Рансон, сеньор Тайбура и один из самых знатных вассалов королевы Алиеноры. Он возглавлял авангард, который должен был первым перевалить через гору. Королева ехала с обозом в середине колонны, а Людовик скакал в арьергарде. Но держать связь в горах было нелегко, а Жоффруа оказался слишком нетерпелив. Авангард под его командованием ушел далеко вперед, и части армии быстро отдалились друг от друга. Сидевшие в засаде турки воспользовались моментом и напали. Одон Дейльский, шедший в середине колонны паломников, рассказывал о панике, начавшейся, когда противник атаковал, а горные склоны огласились воплями ужаса. «Они кололи и резали, и беззащитная толпа бежала или падала вниз, как стадо овец, — написал он. — Поднялся крик, пронзивший небеса» [466] . Крики не стихали весь день, пока турки наконец не отошли и не оставили франков пересчитывать погибших, среди которых оказалось как минимум полдюжины представителей высшей французской знати. Сам Людовик чудом избежал плена, взобравшись на скалу. Дисциплина в армии, какой бы слабой она ни была, совершенно расстроилась, и королю пришлось передать командование группе из примерно ста тридцати рыцарей-тамплиеров, присоединившихся к его войску еще в Париже. Только благодаря их боевому опыту крестоносцы под командованием старшего офицера тамплиеров по имени Жильбер к 20 января добрались до Адалеи. Они представляли собой жалкое зрелище.

Войско Людовика простояло лагерем у стен города два трудных месяца, претерпевая бури, грозы и эпизодические атаки турок. Греки Адалеи сочувствием к ним не прониклись: они выставили королю грабительский счет за провиант и никак не хотели сбросить цену на морские перевозки, хотя кораблями в любом случае невозможно было перебросить в Утремер всю армию целиком. Спустя какое-то время войско просто развалилось на части. В начале марта король и королева перевезли костяк армии в Антиохию морем. Часть оставшихся крестоносцев попыталась дойти туда по суше — и сложила головы. Несколько тысяч человек согласились на обещанный им безопасный проход через турецкие земли в Константинополь. Очень многие погибли от голода и болезней. «Цвет Франции завял, не успев принести плодов», — печалился Одон Дейльский [467] . Наконец 19 марта 1148 года Людовик прибыл в Антиохию. Воины Второго крестового похода добрались до пункта назначения — почти через два с половиной года после падения Эдессы. Было совершенно непонятно, что им делать дальше.

К моменту прибытия крестоносцев Занги был уже мертв. Более того, он был мертв уже давно. Ушлый старый атабек осаждал крепость Джабер недалеко от Ракки, когда 14 сентября 1146 года один из его слуг — которого Ибн аль-Каланиси называет «человеком франкского происхождения по имени Яранкаш» {113} — прокрался в шатер хозяина и заколол его [468] . Что за обиду затаил Яранкаш, неизвестно, но Занги успел нажить массу врагов, и мамлюки — воины-рабы, охранявшие атабека, — предпочли отвернуться, когда его убивали. Занги, любивший спиртное не меньше Иль-Гази, напился в тот день сильнее обычного и сопротивления не оказал [469] . Яранкаш «убил его во сне» и сбежал. Он обезглавил войско Занги и привел в смятение сторонников атабека в Мосуле и Алеппо. Франки Утремера обрадовались смерти Занги. Гийом Тирский записал шутку, ходившую среди латинян, подметивших, что «в крови погиб окровавленным душегубец и злодей, носивший на себе имя крови» [470] . Но времени на веселые шутки им было отведено немного, потому что, как только Занги опустили в могилу, у мусульман Ближнего Востока появился новый, еще более опасный лидер.

Второго сына Занги звали Нур ад-Дином. Он «был смугл, высокого роста; борода у него росла только на подбородке. Он имел широкий лоб, приятное выражение лица, а глаза дышали кротостью» {114} ; имя его означало «Свет веры». Ибн аль-Асир воспевал его скромность, рассудительность и «великую» храбрость; он же рассказывал, что в битву Нур ад-Дин врывался вооруженный двумя луками и двумя колчанами стрел [471] . Гийом Тирский называл Нур ад-Дина «справедливым принцем, отважным, и мудрым, и, по традициям своего народа, глубоко верующим». Но был он также, мрачно замечает Гийом, «великим гонителем христиан и христианской веры» [472] .