Чтение онлайн

Когда сыновья Занги разделили наследство меж собой, Нур ад-Дин получил Алеппо (другому брату, Сайф ад-Дину, достался Мосул, а третий, Кутб ад-Дин Мавдуд, стал эмиром Хомса). В силу географического расположения его владений Нур ад-Дин проявлял пристальный интерес к Эдессе. С самого начала стало ясно, что править он собирается жесткой рукой. После смерти Занги смещенный граф Эдессы Жослен II попытался собрать армию, чтобы вернуть себе город, и принялся подстрекать к бунту армянских христиан, которые там жили. На это Нур ад-Дин ответил мерами, не уступавшими по жестокости делам отца: он привел войско из Алеппо в Эдессу, обратил в бегство Жослена, разгромил город, разрушил его укрепления, убил множество армян, а взятых в плен юных девушек послал своим друзьям и братьям в качестве наложниц [473] . Хронист Михаил Сириец описывал судьбу Эдессы выспренно, но выразительно, оплакивая город, «окутанный черным облаком, опьяненный кровью» [474] . Перспектив вернуть Эдессу без помощи с Запада не просматривалось.

У одного северного правителя была в особенности веская причина надеяться, что французские крестоносцы станут ему надежными союзниками. Раймунд де Пуатье правил Антиохией с 1136 года, когда он прибыл на Восток, чтобы положить конец долгой серии регентств в княжестве, женившись на дочери Боэмунда II Констанце. Как и большинство князей Антиохии, Раймунд немедленно оказался втянут в непрекращающийся конфликт с Византийской империей, с которой княжество граничило с запада; к тому же с падением Эдессы резко возросла угроза его восточным границам. Поэтому главной целью князя было защитить этот фронт, остановив продвижение Занги и Нур ад-Дина, а затем завоевать Алеппо и близлежащие города, в том числе Шезар, Хаму и Хомс. Армия крестоносцев, как думал Раймунд, будет очень полезна в достижении этой цели — а французская армия в особенности, потому что так уж вышло, что королева Франции Алиенора Аквитанская приходилась Раймунду племянницей.

Отношения между Алиенорой и Раймундом станут самым скандальным и тщательно исследованным аспектом Второго крестового похода. Стараясь привлечь на свою сторону Людовика, Раймунд «сильно рассчитывал на заинтересованность королевы», как писал Гийом Тирский [475] . Принимая у себя в гостях венценосную чету, князь из кожи вон лез, стараясь умаслить их роскошными приемами, на которых «все было устроено с величайшею пышностью» [476] . Алиенора наверняка рада была навестить такого близкого родственника и увидеть его экзотический двор, где можно было изведать все наслаждения восточной столицы — населенной при этом говорящими на окситанском языке уроженцами ее родины, юго-западной Франции [477] . Алиенора и Людовик провели в гостях у Раймунда десять дней; гостеприимство князя составляло разительный контраст с лишениями, которым они подвергались с тех пор, как покинули Константинополь, и Алиенора развлекалась вовсю. Очень быстро, однако, все пошло наперекосяк.

Вскоре после прибытия в Антиохию, не купившись на щедрость Раймунда, Людовик объявил, что у него нет намерения рисковать своим войском ради расширения северного княжества. Несмотря на тяжелое финансовое бремя, возложенное им на французских подданных, путешествие на Восток его фактически обанкротило, и, чтобы держать свой крестовый поход на плаву, король вынужден был занимать крупные суммы денег у тамплиеров. Тем временем с юга пришли известия, что Конрад вот-вот прибудет в Акру морем. В общем, совершенно не заинтересованный в кампании по завоеванию северной Сирии, король сообщил Раймунду, что уезжает в Иерусалим, дабы исполнить свои паломнические обеты. В Святом городе он собирался встретиться с Конрадом, провести совет с королевой Мелисендой и ее сыном Балдуином III и составить план дальнейших действий.

Раймунд пришел в ярость. «Раздосадованный срывом своих амбициозных замыслов, он всей душой возненавидел короля; он открыто сговаривался против него и искал средства причинить ему вред», — писал Гийом Тирский [478] . Тут-то ему и пригодилась тесная дружба с Алиенорой. Как подтвердит вся будущая жизнь королевы, Алиенора в своих суждениях была крайне независима и никогда не позволяла супругу вытирать о себя ноги. Раймунд усердно обрабатывал ее, уговаривая встать на его сторону, — и она согласилась. Когда король уехал в Иерусалим, Алиенора осталась в Антиохии, а ее отношения с дядюшкой быстро стали предметом грязных сплетен. «Предав свою королевскую честь, она нарушила брачные клятвы и была неверна супругу», — писал Гийом Тирский, и к этим его словам с тех пор апеллируют, чтобы доказать, будто Алиенора и Раймунд вступили в кровосмесительную связь. На самом деле Гийом почти наверняка имел в виду под изменой неповиновение мужу, которое такие твердолобые церковники, как он, считали грехом не менее тяжким, чем супружеская неверность. В любом случае игра Раймунда была проиграна, имя Алиеноры запятнано, а для Людовика скандал в Антиохии оказался началом конца — как брака, так и крестового похода.

Основная военная кампания Второго крестового похода оказалась так же слабо продумана и плохо исполнена, как и марш, который ей предшествовал. Незадолго до Пасхи 1148 года Конрад вошел в великолепную гавань Акры с флотом трирем под командованием первоклассных морских офицеров из Византии, которых отрядил ему в помощь щедрый Мануил Комнин [479] . Вскоре стало очевидно, что Конраду война в северной Сирии интересна не больше, чем Людовику. Конрада хорошо принимали в Константинополе: чтобы его развлечь, устраивали спортивные игры на ипподроме, а за его исцелением от ран наблюдали лучшие доктора. Теперь он опасался предпринимать что-либо, что могло бы напрямую затронуть интересы Византии, которые, безусловно, включали в себя и Антиохию. Выбор — помочь Раймунду или настроить против себя Мануила — был для него очевиден. Так что король Германии отправился вовсе не в Антиохию или Эдессу, а в Иерусалим, намереваясь остановиться в бывшей мечети Аль-Акса — теперь штаб-квартире тамплиеров — и осмотреть Храм Гроба Господня. Посоветовавшись с великим магистром ордена тамплиеров Эвраром де Баром, он сочинил Второму крестовому походу новый план, абсолютно не связанный с его первоначальными задачами. Вместо того чтобы попытаться вернуть Эдессу или атаковать Нур ад-Дина, крестоносцы избрали для себя совершенно иную цель. В конце июня в Пальмире собрался высокий совет, призванный ее утвердить. Присутствовали все заинтересованные лица: Балдуин, Людовик, Конрад, патриарх Иерусалима Фульхерий Ангулемский, магистр тамплиеров Эврар и, можно сказать, все более-менее важные бароны и епископы армии крестоносцев и Иерусалимского королевства. «Все согласились, что лучше всего будет осадить Дамаск, город, представляющий для нас большую угрозу», — написал Гийом Тирский. Жребий был брошен.

Осада Дамаска, которая началась 24 июля 1148 года, завершилась полным провалом. С военных кампаний конца 1120-х годов Дамаск чаще бывал союзником латинских государств в их борьбе с Занги, чем противником, и, хотя Нур ад-Дин прощупывал возможность утвердить там свою власть дипломатическими средствами, трудности завоевания такого большого и гордого города все признавали — и принимали во внимание — много лет. Как бы то ни было, в первый же день армии крестоносцев после упорных боев с местными жителями и с войском Дамаска, отправленным им навстречу губернатором Муин ад-дин Унуром, проложили себе путь через фруктовые сады, что росли на западной окраине города. Конрад храбро сражался: по обычаю германцев он бился в пешем строю, а не верхом, и «говорили, что он самым поразительным образом убил турецкого рыцаря, который мужественно и упорно сопротивлялся. Одним ударом меча он отделил от тела врага голову и шею, левое плечо вместе с рукой и часть туловища» [480] . К несчастью для крестоносцев, большего им добиться не удалось. Прорвавшись через сады, они принялись атаковать западную стену города с помощью осадных орудий. Но 27 июля — то ли из-за никудышного командования, то ли из-за предательства (потом кивали и на то и на другое) — предводители похода внезапно решили оставить позиции и передвинуться к противоположной стене, где укрепления, по слухам, были слабее. Тем самым удобный момент был упущен. Обороняющимся удалось перегруппироваться, и «позиции, захваченные с большими трудностями и жертвами, были потеряны» [481] . Когда крестоносцы оставили сады, опустошенные, чтобы накормить армию, линии их снабжения стали рваться. Губернатор Дамаска Муин ад-дин Унур попросил Нур ад-Дина и Сайф ад-Дина помочь отбросить неверных, а в лагерь крестоносцев отправил сообщение, что опасные братья со своими аскарами вот-вот прибудут. Через пару недель они будут здесь, сообщил он, и, если крестоносцы не уберутся, он навсегда отдаст город братьям.

Безрассудство как целеполагания, так и стратегии крестоносцев стало очевидно. Ибн аль-Каланиси писал, что они были потрясены известием

Единственное, что им оставалось, — беспорядочное отступление. На рассвете 29 июля крестоносцы свернули лагерь и бежали. Война, ради которой эти люди преодолели тысячи миль в невыносимых условиях, вверив свои жизни и души Господу, продлилась всего пять дней. Ее итогом было «такое несчетное количество могил убитых воинов и их павших прекрасных лошадей, что число их трупов превышало число птиц в небе», с удовлетворением писал Ибн аль-Каланиси [483] .

Ни Людовик, ни Конрад не горели желанием испытать свои силы еще раз. Балдуин III и бароны королевского двора Иерусалима выбросили из головы Нур ад-Дина и Сирию и раздумывали, не атаковать ли им Аскалон, последний прибрежный оплот египетских Фатимидов. Если Аскалон падет, рассуждали они, со временем можно будет вторгнуться и в Египет. Но ни Конрад, ни Людовик не собирались принимать участие в этой авантюре. Прежде чем в начале сентября отбыть из Акры в Европу, Конрад ненадолго задержался в Иерусалиме. Он провел в королевстве крестоносцев от силы полгода и не добился буквально ничего — разве что исполнил свои паломнические обеты. Людовик задержался чуть дольше, отдавая должное своим истинным интересам: не осаждать пыльные города — занятие, в котором он ничего не смыслил, — но посещать святые места и возносить славу Христу. На Пасху 1149 года Людовик и Алиенора, достигнув хрупкого перемирия после антиохийского предательства королевы, наконец тоже пустились в обратный путь, хоть и на разных кораблях. После изнурительного перехода, во время которого корабли короля и королевы разделились, а Людовик оказался втянут в битву флотилий Рожера II и Мануила Комнина, они прибыли на Сицилию. В пути Алиенора серьезно заболела, и ее самочувствие вряд ли улучшилось, когда из Антиохии пришло известие, что ее дядя Раймунд попал в плен, сражаясь с Нур ад-Дином в битве при Инабе. Его грандиозный план завоевать Алеппо провалился самым чудовищным образом. Нур ад-Дин приказал отрубить князю голову и отослать ее в серебряном ларце в подарок багдадскому халифу.

С Сицилии Людовик и Алиенора отправились дальше, все еще по отдельности, воссоединившись наконец — телом, если не душою, — только на вилле папы Евгения в Тускуле (Фраскати), что примерно в 20 километрах к юго-востоку от Рима. Евгений предпринял несколько тщетных попыток примирить пару, предложив им разделить супружескую постель, задрапированную драгоценными тканями тончайшей работы. Ничего хорошего из этого не вышло. В ноябре они вернулись во Францию, и всего через полтора года их брак был аннулирован, а Алиенора снова вышла замуж, породнившись с еще одним семейством крестоносцев. Ее вторым мужем стал Генрих, внук Фулька Иерусалимского и будущий король Англии Генрих II. Один из их сыновей станет величайшим крестоносцем всех времен и народов. «Глупая женщина», — в своей обычной женоненавистнической манере прокомментировал Гийом Тирский [484] . Но что бы там ни думал Гийом, правда в том, что мужчины, окружавшие Алиенору, были гораздо глупее. Второй крестовый поход не только не повторил побед Первого, но и продемонстрировал, насколько из ряда вон выходящими и, скорее всего, неповторимыми были события 1096–1099 годов. Крестоносцы 1147–1149 годов не только не помешали укреплению врагов Христовых, но фактически ускорили крах королевства, перед которым якобы благоговели. «Вот до какой наглости дошел этот варвар», — писала о Боэмунде Анна Комнина, закончившая «Алексиаду» незадолго до своей кончины в 1153 году [485] . Анна писала о делах полувековой давности, но ее слова вполне можно было отнести и к последним событиям.