Чтение онлайн

Церковь — особенно клюнийские прелаты — умела говорить на этом языке, поскольку учитывала некоторые особенности социального облика рыцарства — такие, как роль в этой среде родственных связей и семейного клана, интересы которого объединялись вокруг наследственного владения, патримония. Или такие важные черты их жизненного уклада, как кровная месть, когда родня была всегда готова защитить родственника или отомстить за него. Не менее значимыми в жизни рыцарства были сеньориально-вассальные отношения: основанные на принципах взаимной верности и осознаваемые почти как семейные — они налагали обязательство вендетты на индивида, который должен был защищать своего сеньора или вассала, если на его землю совершено нападение или ему нанесено оскорбление. Прелаты стремились использовать образы повседневной жизни и феодальную терминологию, сравнивая любовь к Богу с вассальной верностью и рассматривая крестовый поход как военную службу Христу, подобную той, какой вассал был обязан своему сеньору. Так, с помощью понятных образов разъясняли реформаторы рыцарям смысл клюнийской программы.

Призывы реформаторов к мирянам чаще всего оставались без ответа. Вряд ли многие из них оставили прежний образ жизни и стали «верными св. Петра», и, похоже, только с проповедью крестового похода послание Церкви было услышано. Хотя в разных регионах в светском обществе все еще господствовали кастеляны и их рыцари, но реформаторское движение начало постепенно влиять на мирян. Пик насилия, вызвавший движение «божьего мира», приходится на 20-е гг. XI в. А затем происходит существенный сдвиг — к концу XI в. знать и рыцарство все больше привлекают церковные идеи и благочестивая практика. Известно, что течение всего XI в. в средневековой Европе быстро растет число новых клюнийских монастырей, и этот процесс был бы невозможен без пожалований Церкви мирян, пусть сами они и не думали обращаться в монашество. Весьма примечательно, что именно в это время общество постепенно осознает, насколько важно для него участвовать в добрых делах Церкви. И это растущее благочестие стало своеобразным ответом на усердные попытки реформаторов изменить нравы мирян.

Клермонский собор, который распространил «божий мир» на все подвластные Церкви земли, был последней попыткой папы поставить агрессию воинов на службу Церкви. Сам Урбан II происходил из рыцарского рода Шампани и хорошо знал нравы феодалов. На соборе понтифик призывал знать и аристократов прекратить братоубийственные войны. По его словам, рыцари уподобляются «врагам Бога» (inimici Dei), участвуя в войнах, вызванных враждой между членами разных семейных и феодально-аристократических кланов. Он увещевал воинов положить конец файде — вражде между феодальными родами, перестать проливать кровь единоверцев и обратить свое оружие против неверных — освободить восточных христиан. «Ужасно, братья, ужасно, что вы вздымаете разбойные руки против христиан, — говорил папа в своей речи. — Куда меньшее зло — поднять меч на мусульман». [7] Урбан II также призывал рыцарей отмстить неверным за глумление над христианскими святынями и изгнать мусульман из наследственного владения Христа — Святой Земли: «Идите к Святому Гробу и отнимите эту землю у нечестивой расы». [8] Прекратив взаимную вражду, рыцари должны были стать «друзьями Бога» (amici Dei) и служить Христу: «Пусть же станут отныне рыцарями Христа те, кто был всего лишь разбойником! Пусть же теперь с полным правом ведут борьбу с варварами те, кто сражался против своих братьев и родичей». [9] Побуждая рыцарей отправиться на Восток, папа намекал и на материальные выгоды: крестоносцы, покидая тесное и бедное пространство Европы, могли рассчитывать на вознаграждение за участие в экспедиции. Обращаясь к мирянам, Урбан II говорил: «…ваша страна со всех сторон окружена морями и горами и не может содержать большое количество людей. Она не переполнена богатствами и едва ли может обеспечить пропитание даже тем, кто ее возделывает. Вот почему вы сражаетесь друг с другом. Так что давайте прекратите все файлы и идите по пути к Гробу Господню, отберите землю у нечестивой расы и заберите ее себе — эта земля была дана Богом сынам Израилевым, она истекает млеком и медом» (Исх. III, 8). [10]

Но то, что предлагал папа в своей проповеди рыцарям, было на самом деле совершенно необычной войной, участие в которой сулило прежде всего духовные блага. Согласно одному хронисту, папа, призывая верующих отправиться в вооруженный поход на Восток, произнес знаменательные слова: «Я говорю это тем, кто здесь присутствует, передаю отсутствующим, но повелевает Христос!» [11] Стало быть, эта война не только велась в защиту Церкви, но провозглашалась от имени Бога и была им санкционирована — то была священная война, военная служба идеальному сеньору — Христу, и она была для рыцарей и мирян шансом заслужить спасение, участвуя в военных действиях против врагов Бога. Очень хорошо объяснил исключительные черты новой войны французский хронист Гвиберт Ножанский. Он обосновал принципиальное отличие священной войны от прежних, также справедливых войн, которые велись в защиту родины или Церкви, с целью отразить нападения варваров или язычников и которые, по мнению хрониста, перестали воодушевлять верующих: «Вот почему Бог в наши дни вызвал к жизни священные битвы (praelia sancta), где рыцари и странники, вместо того чтобы убивать друг друга наподобие древних язычников, могли найти новые способы заслужить спасение: они уже не были вынуждены полностью отрекаться от мира, усваивая, как водится, монашеский образ жизни или какое-то иное занятие, связанное с религией, — но они могли в определенной мере обрести благодать Божью, сохраняя свое обычное состояние и выполняя свойственные им дела в миру». [12] И действительно, это было самым большим новшеством — папа в своей проповеди указал мирянам новый путь спасения. Ранее считалось, что только монахи могут служить Богу, принимая крест (крест был символом монашеской жизни) и подражая Христу и тем самым спасая свою душу. Отныне средневековые люди могли стяжать спасение трудами — приняв участие в военно-религиозной экспедиции, не уходя, как прежде, в монастырь. Урбан II побудил мирян следовать Христу так, чтобы они могли не разрывать с прежним укладом жизни. Тем самым клюнийские реформаторы выполнили свою задачу — они перенаправили рыцарскую агрессию на войну против иноверцев, ведущуюся во имя любви к Богу — т. е. священную войну, дающую христианам новое средство спасения.

Папа облек обещание спасения в очень точную юридическую формулу — индульгенцию. Вооруженное паломничество в Иерусалим, военная служба Христу рассматривались как заслуга и были достойны небесного вознаграждения — тот, кто уходил в Святую Землю, получал отпущение грехов: «Кто отправится в эту войну и расстанется с жизнью… все их грехи будут прощены в тот же миг. Я обещаю это в силу власти, которой меня наделил Господь», [13] — говорил папа на Клермонском соборе. Относительным новшеством объявленного Урбаном II предприятия был крест, который, как известно, поначалу был знаком паломнического путешествия в Иерусалим. Теперь крест, нашитый на плече крестоносца, становился своего рода знаком, посредством которого Господь наделял воина Царствием небесным. Как распорядился папа Урбан II, раздававший кресты во время своей проповеди, те, кто принял его, тем самым давали обет пойти воевать на Восток и должны были безотлагательно направиться к Гробу Господню. Как и в свое время паломникам, обещавшим принять участие в походе воинам предоставляли определенные светские привилегии — в частности, канон Клермонского собора ставил персону и имущество рыцаря под защиту «божьего мира» (паломники тоже под этой защитой), который длился до его возвращения.

Итак, в самой идее крестоносного движения не было почти ничего нового: война под главенством Бога уже упоминалась григорианцами, помощь восточным христианам уже подразумевалась ранее, и папа даже готов был возглавить экспедицию в Иерусалим с целью их защиты, индульгенции за победы над неверными давались и прежде, покаянные паломничества в Иерусалим, частично одетые бронею, также происходили в прошлом, да и традиция давать кресты паломникам тоже существовала. Но все же новым в речи папы Урбана II был, видимо, синтез всех этих идей. Крестовый поход — это война, которая была объявлена папой от имени Христа, ее участники рассматривались как пилигримы, наделенные соответствующими привилегиями, они также принимали обеты и получали индульгенции.

Связанные с Клермонским собором нововведения так или иначе вписывались в программу реформаторского движения XI в., клюнийской реформы, целью которой было достижение, пусть даже хрупкое, единства рыцарства и Церкви. Сами церковные представления об искуплении и небесном воздаянии были истолкованы папой при помощи феодальной терминологии и облечены в четкие понятия вознаграждения за ратный труд. Откликнувшись на призыв римского понтифика, рыцари ставили на службу христианскому идеалу воинские доблести. Потому военно-религиозную экспедицию, начало которой объявил Урбан II в 1095 г., можно в целом рассматривать как свидетельство запоздалого восприятия клюнийских преобразований, смысл которых в течение долгого времени пытались внушить своей пастве аббаты.

После Клермонского собора папа еще продолжал проповедовать по регионам Франции и посылать письма в разные города. Весть о походе очень быстро распространилась по Европе и была встречена с необычайным религиозным воодушевлением. Хронисты рисуют картину полного единодушия и энтузиазма. Призыв Урбана II явно превзошел все его ожидания — желанием отправиться в поход загорелось все общество. Сначала герцоги и графы, потом рыцари и кастеляны, к которым прежде всего обращался в своей проповеди папа, а потом и простолюдины, клирики и даже старики, женщины и дети — все нашивали кресты на свои одежды и горели желанием отправиться в Святую Землю. Урбан II совсем не ожидал такого исхода и даже пытался ограничить число участников: он отсоветовал монахам участвовать в походе, он велел мирянам не присоединяться к крестоносной экспедиции без благословения приходского священника, а клирикам — без разрешения епископов и аббатов, и он предписал молодым людям перед отправлением на Восток получить разрешение у их жен. [14] Папа также стремился не допустить участие в крестовом походе непригодных к сражению мирян: «И мы не… советуем, старикам или немощным и неспособным к обращению с оружием вступать на этот путь. Женщины никоим образом пусть не отправляются в путь, если только не в сопровождении супругов и братьев или других законных гарантов». [15] Известно, что, стремясь получить индульгенцию, к походу присоединялись и воры, и насильники, и беглые монахи, желавшие получить отпущение грехов, но нельзя отрицать, что в основном мотивы примкнувших к первому походу на Восток были религиозными. Торжественно обещая участвовать в крестовом походе, миряне выражали свою любовь к Богу, становясь в буквальном смысле последователями Христа. Нашивая на одежду крест в знак обета, они считали этот жест ответом на слова Христа: «Кто не несет креста своего и идет за Мною, не может быть моим учеником» (Лк 14:27). Не случайно один из хронистов Первого крестового похода именно так описывает начало крестоносного движения: «Когда приблизилось уже время, к которому Господь Иисус ежедневно привлекал внимание людей Своих, в особенности же — в Евангелии, где говорит: «если кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною» (Мф 16, 24), то было великое движение по всему галльскому краю, так что если кто-либо с чистым сердцем и ясным разумом серьезно желал следовать за Богом и верно хотел нести за Ним крест, он мог скоро, без отлагательства, отправиться к Святому Гробу». [16]

Судя по сообщениям современников, призыв папы Урбана II участвовать в новой войне и тем спасти свою душу вызвал бурную реакцию общества. Так, французский хронист Гвиберт Ножанский рисует почти неправдоподобную картину, рассказывая о резкой и неожиданной смене нравов: до этого во Франции процветали разбой, грабежи и поджоги, на больших дорогах рыскали разбойники и вооруженные банды, везде шли драки и бои, и вдруг «эти настроения удивительным и непостижимым образом совершенно поменялись…и все поспешно обращались с мольбой к епископам, чтобы те осенили их крестом в соответствии с данным римским папой предписанием». [17] Приглашение понтифика отправиться в Святую Землю сражаться против неверных отвечало жажде спасения, охватившей все общество, и прежде всего рыцарей, чьим призванием была война. Типичной была реакция Танкреда, будущего участника Первого крестового похода: по словам прославившего его хрониста, герой разрывался между рыцарским призванием и благочестием, между «Евангелием» и «миром» — эти противоречия раздирали его и лишали мужества. «Но после того, как но суждению папы Урбана всем христианам, которые будут сражаться с язычниками, предоставлялось отпущение грехов, тогда наконец… пробудилось рвение мужа, силы прибавились, глаза расширились, смелость удвоилась… Ведь опыт оружия был призван на службу Христу, двойной повод для сражения невероятно вознес мужа». [18] Миряне откликнулись на проповедь Урбана II и готовились к походу, который был запланирован уже на следующий год. Как сказал папа на соборе, «пусть ничто не удерживает отправляющихся воинов, пусть они заложат свои земли, соберут деньги, и пусть пройдет зима, и весной они отправятся в путь». [19] Но у большинства рыцарей еще не было никакого опыта участия в заморских экспедициях; они должны были обеспечить себя вооружением и припасами, и для этого продавали свою собственность. В предыдущие годы Западная Европа была охвачена недородом, и только 1096 г. принес богатый урожай — и это, конечно, рассматривалось как добрый знак крестоносцам. Но еще до того многие продали за бесценок все, что у них было, ради того, чтобы отправиться в экспедицию на Восток. До нас дошло немало хартий (в основном из юго-западной Франции), в которых зафиксированы имущественные сделки знати, и благодаря этим документам мы можем судить о поведении будущих крестоносцев. Эти грамоты говорят о том, что миряне были горячо воодушевлены представившейся им перспективой крестового похода. Чтобы снарядить экспедицию на Восток, рыцари и знать закладывали все, что у них было, Церкви, причем именно локальным церквам. Они жаловали свои земли и имущество преимущественно тем монастырям и церквам, с которыми были связаны на протяжении всей своей жизни. В эти религиозные учреждения они отдавали детей, там крестились, венчались, там завещали хоронить своих родных и себя. Как раньше они поддерживали своими пожалованиями приходские церкви, так и теперь из благочестия оставляли свои земли монастырям в обмен на финансовую поддержку похода. Так, один из будущих лидеров крестового похода Готфрид Бульонский заложил свои замки епископам Льежа и Вердена в обмен на материальную помощь. Многие из крестоносцев отказывались от своих прежних притязаний на земли и были поддержаны церквами и монастырями, получив от них денежные суммы. Часто эти отказы совершали те самые кастеляны, которые прежде силой захватили церковную собственность. Подобно пилигримам, отправляющимся в далекое путешествие, будущие крестоносцы мирились со своими соседями, улаживали ссоры и имущественные споры, особенно с церковными институтами. В хартиях можно видеть, как связаны между собой грандиозные идеи Церкви и религиозные мотивы маленьких людей — их благочестие, надежды и страх. Эти люди каялись в грехах и признавали себя преступниками, грабившими Церковь, вспоминали о своих дурных поступках и стремились изгладить нанесенный ущерб. Сохранившиеся грамоты часто содержат описания картин загробного мира, в них миряне, почти буквально повторяя слова папы, говорят о своем желании сокрушить язычников, освободить восточную церковь. Они явно охвачены жаждой спасения. Их главное желание — искупить свои грехи. Потому, говоря о мотивах участия в походе, стоит признать, что добыча и материальные ценности не были на первом плане у будущих участников экспедиции, во всяком случае у простых мирян.

Долгое время существовало мнение, согласно которому крестоносцы были обуреваемы жаждой добычи и материального обогащения. Якобы поскольку в это время в Западной Европе действовал принцип майората, то именно младшие сыновья, лишенные наследства, должны были искать средства к существованию, и именно они направились с этой целью на Восток. Но, во-первых, майорат был широко распространен преимущественно в северной Франции, в то время как в других регионах — Италии, Германии, Бургундии и др. — наследство, как правило, делилось между всеми потомками. А во-вторых, хартии показывают, что очень часто как раз старшие сыновья закладывали имущество с тем, чтобы отправиться в Святую Землю. И вряд ли они стремились туда с тем, чтобы завоевать для себя земли и нарезать побольше сеньорий — было бы весьма странно, если бы они стали закладывать и продавать свое имущество ради весьма смутных и далеких перспектив поселения на Востоке…

С другой стороны, рыцари не были чужды и мирских мотивов, и многие из них могли видеть в крестовом походе способ решения своих материальных проблем, на что намекал папа в своей речи, когда предлагал им отобрать плодородные земли у неверных. Вот всего лишь один пример. В одной хартии 1096 г. некий рыцарь Ашар из замка Монмерль (на Соне) отдал все свои земли аббатству Клюни и получил для снаряжения похода четырех мулов и 2000 лионских су. [20] Судя по грамоте, он не намеревался вернуться домой (несчастный погиб под Иерусалимом в 1099 г.), так как предполагал прочно обосноваться в Святой Земле. Зачастую материальные мотивы парадоксальным образом уживались с идеализмом — чувством вины, жаждой искупления грехов. Вообще дошедшие до нас хартии свидетельствуют об искреннем благочестии рыцарей, которые не только заботились о материальной стороне похода, но и желали обеспечить заступничество церкви и заручиться поддержкой Бога в своем путешествии на Восток. Клирики и монахи монастырей и приходских церквей обещали молиться за крестоносцев, в случае смерти хоронить их и читать заупокойные мессы, поминать усопших воинов во время литургии. Грамоты рассказывают о том, как крестоносцы просили монастыри и аббатства обеспечить им литургическую поддержку, предлагая взамен ежегодные ренты и материальные ценности. Один из главных лидеров похода, близкий папе сеньор Раймунд Сен-Жильский перед отправлением в Святую Землю попросил клириков, чтобы на его родине в соборе в Ле Пюи-ан-Велэ перед алтарным образом Богоматери постоянно горела свеча при его жизни, и чтобы после его смерти раз в год монахи служили по нему заупокойную мессу и денно и нощно молились о его душе. [21] Готовность знати отдавать Церкви свои земли и имущество в обмен на ее покровительство, конечно, говорит о религиозном и покаянном характере крестового похода и надеждах верующих на загробное воздаяние. Крестоносцы действовали в основном по мотивам идеалистическим, которыми также руководствовались их семьи, готовые пожертвовать своими интересами ради помощи отправлявшимся на Восток воинам. Родственники — братья, сестры, отцы, матери — и продавали и закладывали свое имущество для того, чтобы снарядить в поход члена своей семьи. Конечно, не обходилось и без конфликтов, но в основном помощь участнику экспедиции со стороны семьи была гарантирована — родня давала согласие на сделки с собственностью. Кузены, дяди, племянники жертвовали из своих патримониев, поскольку их родственники, спасая свою душу, уходили на Восток сражаться за святое дело, а это было очень почетно для рыцарских семей. Целый век рыцари, сеньоры и кастеляны вредили Церкви, грабили ее владения — Церковь организовала движение «божьего мира» с целью обуздать их агрессию, направляла против них инвективы, всячески пыталась изменить их образ жизни, прекратить конфликты семейных и аристократических кланов. И в конечном счете она добилась своих целей. Рыцари восприняли церковные идеи, они стали намного благочестивее. Теперь же папа римский давал им шанс — совершить заслуживающий награды благочестивый акт — отправиться в Святую Землю воевать во имя Христа. Такая цель отвечала их потребности в благочестии, и они горячо отзывались на призыв понтифика. Но их представления о крестовом походе все же расходились с идеями папы. Тот на Клермонском соборе говорил о любви к Христу, чье наследство оказалось во владении неверных, о любви к братьям — восточным христианам, единоверцам, находящимся под ярмом мусульман, — а рыцари проводили аналогии со своим родом и патримонием своего сеньора и по привычке вспоминали о своих обязанностях отмстить за несправедливости к своему сеньору и своим родственникам. И потому крестовый поход был для них чем-то вроде вендетты. Известно, что перед взятием Иерусалима 8 июля 1099 г. крестоносцы устроили религиозную процессию к Масличной горе, где священники читали им проповедь. В ней неслучайно прозвучал призыв отмстить за Христа — обесчещенного, распятого, изгнанного из своего патримония — подобно тому как они мстили бы за своего родича, если бы тому нанесли оскорбление: «Я говорю отцам и сынам, и братьям и племянникам: если кто-то из посторонних наносит побои кому-то из вашей родни, неужели вы бы не отмстили за кровопролитие вашего родственника? Насколько сильнее вы должны мстить за своего Бога, Отца своего, Брата своего, кого, как вы видите, проклинали, изгнали из его владений, распяли…» [22]