Чтение онлайн

В армии не только неукоснительно соблюдались литургические обряды, но и царила суровая дисциплина — распущенность нравов, грехи прелюбодеяния и разврат жестоко карались. Часто в назидание всему войску устраивались суровые публичные наказания согрешивших воинов — их прижигали раскаленным железом, секли плетью. Крестоносцы таким образом доказывали, что они любят Бога и что они послушны ему. Молитвой, покаянием и постом они стремились умилостивить Бога. Крестоносцы по существу вели монашеский образ жизни. По словам французского хрониста Бодри Дольского, еще не было прежде такого, чтобы «столько князей, герцогов, рыцарей и пехотинцев сражались без предводителя» — в армии крестоносцев «никто не приказывал и не возвышал себя над другими — все вдохновлялись Духом Святым, «который веет, где хочет» (Ин 3:8)», [44] все руководствовались только горячим желанием обрести для себя спасение.

Тяготы, которые крестоносцы претерпели во время своих трехлетних скитаний по Малой Азии, Сирии и Палестине, рассматривались ими в ветхозаветном смысле как испытание, посланное Богом. Церковные писатели стремились придать этим испытаниям символический смысл. «Верю, — писал французский хронист Фульхерий Шартрский, — что, будучи избраны Богом, ранее испытанные в столь больших несчастьях, они очистились от своих грехов, подобно тому как золото пробуется три раза и очищается семь раз». [45] «Золото, испытанное огнем» — этот образ стал символом страданий мирян, принявших обет сражаться за Христа. Пройдя через горнило этих испытаний, крестоносцы очищались и искупали грехи. Как писал Гвиберт Ножанский, «никогда и ни в какую эпоху не было так, что столь крупные государи подвергали свои тела таким мучениям только в надежде обрести небесное вознаграждение». [46]

На Клермонском соборе папа призывал крестоносцев освободить восточных христиан и Иерусалим. Так они должны были проявить свою любовь к ближнему и любовь к Богу. В письмах, которые участники похода посылали папе и другим прелатам и государям, крестоносцы рассказывали о том, как они освобождают восточнохристианские земли и как те помогают своим братьям по вере. Но все же главная цель похода заключалась в освобождении Иерусалима. Еще раз напомним, что небесный Иерусалим в монашеской культуре рассматривался как образ рая, символ спасения, как истинная цель религиозной жизни. Во время первой крестоносной экспедиции ее жаждущие спасения участники отождествили небесный Иерусалим с целью похода. Они сражались за земной Иерусалим, но тем самым приближали небесный. Еще в сентябре 1098 г. вожди крестоносцев в письме к Урбану II призывали папу присоединиться к экспедиции и «открыть им врата обоих Иерусалимов». [47] Стремясь вписать все события в контекст истории Спасения, крестоносцы датам и числам также придавали символическое значение. И им было очень важно, что священный город был завоеван 15 июля 1099 г. — в день «разделения апостолов» для благовествования (праздник, отмечавшийся западной христианской Церковью), — и что они ворвались в Иерусалим в три часа дня — тот же час, когда Иисус Христос умер на Кресте. Освобождение города — кульминация крестового похода. Завоевав земной Иерусалим, они достигли цели своего путешествия и выполнили завет Богу, тем самым стяжав спасение души.

Лучше всего представления самих крестоносцев об этой первой экспедиции иллюстрирует рассказ хронистов о видении Стабулона — камергера герцога Готфрида Бульонского. Еще до крестового похода Стабулону привиделась золотая лестница до небес, по которой Готфрид поднимался вместе со своим кравчим, державшим в руках зажженную лампаду. Достигнув середины лестницы, «кравчий оступился и покатился вниз, между тем как лампада погасла». Тогда Стабулон вновь зажег ее и сам стал подниматься по лестнице. Когда они с герцогом добрались до самого верха, то были вознаграждены — они увидели «небесный чертог, в котором для избранников Божьих был накрыт стол со сладчайшими яствами». С точки зрения хронистов, эта история рассказывала о пути к Иерусалиму, т. е. к небесным вратам. Лестница из золота означала, что к этим вратам следует приблизиться «со смирением и чистым сердцем». Погасшая в середине пути лампада и неудача кравчего — намек на то, что слуга Готфрида Бульонского свернул с истинного пути (и действительно, он покинул герцога в час испытаний под Антиохией) и не смог занять место за столом, где сидели святые. Готфрид же вместе со Стабулоном удостоились созерцать Гроб Господень — а это и есть те самые сладкие яства, вкусить которые желают все праведники. [48] Как видим, крестовый поход воспринимался крестоносцами как средство к спасению души, как путь к святости.

Чудеса, видения, обретение реликвий, победы в сражениях, в которых им помогали Бог и святые, укрепляли убеждение крестоносцев в том, что они участвуют в божественном мероприятии. Подобно скитавшимся в поисках Земли Обетованной древним израильтянам или защищавшим свою веру Маккавеям — богоизбранному народу, — участники экспедиции выполняли великую религиозную миссию, причем, как они считали, более важную, чем та, которой были облечены ветхозаветные евреи. Крестовый поход отныне интерпретировался как «деяния Бога через франков» — так, собственно, назывался труд Гвиберта Ножанского — одного из самых известных хронистов, создававших версию событий по горячим следам. По мнению рыцарей, они участвовали в священной войне, где за них сражался Господь, а их поражения и несчастья были посланными небом испытаниями. В этой военно-религиозной экспедиции они искали спасения через мученичество и покаяние. Во время похода они вели монашеский образ жизни и в то же время сражались за Христа. Собственно, именно такую роль искали клюнийские реформаторы для мирян. Судя по первому опыту крестоносного движения, можно считать, что Церкви удалось навязать мирянам монашеские ценности и что предложенные папой Урбаном II идеи были восприняты крестоносцами. На Клермонском соборе папа проповедовал рыцарям о любви к Богу и к ближним. Сначала все эти идеи отождествлялись ими с семейными и сеньориальными отношениями — крестовый поход мыслился как некий род вендетты против неверных, отобравших у Христа его владения и угнетающих его детей. Но по мере того, как крестоносцы осознавали грандиозность мероприятия, в котором участвовали, они постепенно преисполнились уверенностью в том, что крестовый поход — дело Бога и что они осуществляют его интенции. В какой-то степени народное благочестие даже опережало официальную. Церковь. Позднейшие историки — Гвиберт Ножанский, Роберт Реймсский, Бодри Дольский — в своих трудах рассказали о чудесном проявлении божественной власти в войне, которую вели за христианских братьев и возвращение Иерусалима крестоносцы — народ Бога. Необычные события были вписаны в контекст истории Спасения, а крестовый поход стал актом Провидения. Церковные писатели создали весьма тонкую интерпретацию тех форм народного благочестия, которые породил Первый крестовый поход, и свели в единую систему различные элементы, которые присутствовали уже в проповеди Урбана II — идеи священной войны и паломничества, соединенные с монашескими ценностями рыцарские идеалы, идеи мученичества и покаяния. Так постепенно кристаллизовалась идеология крестовых походов. Согласно этой системе взглядов, крестоносцы являются воинами Христовыми, которые реализуют интенции Бога и освобождают Иерусалим, крестовый поход есть правое дело, в защите которого проявляется любовь к Богу, и участие в нем рассматривается как заслуга, а образ жизни крестоносца сродни монашеской жизни.

Так или иначе военно-религиозная экспедиция 1096–1099 гг. станет для средневекового общества тем образцом, в сравнении с которым будут интерпретироваться последующие крестоносные экспедиции. О Первом крестовом походе будут слагать песни, прославлять подвиги его участников, и память об этих уникальных в глазах средневековых мирян событиях будет яркой и долговечной. С судьбой Иерусалимского королевства и вассальных государств (графства Триполитанского, княжества Антиохии и графства Эдессы), созданных в результате Первого крестового похода, связано дальнейшее крестоносное движение.

Итак, мы изучили идеи, которыми вдохновлялись участники первой военно-религиозной экспедиции. Для того чтобы идти дальше, нам необходимо более пристально рассмотреть институт крестового похода и попытаться проследить процесс его возникновения. Как мы видели, этот институт был создан прежде всего папством и представлял собой своеобразное сочетание идеи священной войны, выпестованной западной Церковью, — с одной стороны, и практики паломничества, которая была давно хорошо известна средневековому обществу, — с другой. Хотя апологеты крестоносного движения нередко видели в нем инструмент мира, а походы в Палестину, как и многие другие экспедиции, происходившие на Западе, рассматривали как паломничество, крестовый поход был по существу войной, и сама его идея подразумевала возможность применения насилия. Как известно, христианское общество характеризуется дуализмом светской и церковной власти, и это разделение властей в средневековом обществе было явлено весьма отчетливо. Война относилась к сфере мирской власти, и она входила в обязанность светских государей — королей и императоров. Тогда как же папе удалось возглавить военную экспедицию и встать во главе крестового похода? Чтобы ответить на этот вопрос, нам придется в более широком историческом контексте, с точки зрения взаимодействия мирской и духовной власти рассмотреть, как выкристаллизовалась идея священной войны и как в этой связи развивалась идеология папской власти.

Как известно, отношение христианства к войне и насилию было чрезвычайно сложным и неоднозначным. Иисус проповедовал религию любви для всех, и его последователи равнодушны к земным раздорам, которые учитель христиан осудил словом и делом. В Нагорной проповеди Христос совершенствовал закон Моисея, расширяя идею любви к ближнему на все человечество и защищая моральные представления, в соответствии с которыми не только убийство является недопустимым, но даже враждебность и гнев следует искоренять. В последующие века христиане следовали этому учению и практиковали отказ от насилия: они не уклонялись от преследования властей и отказывались от военной службы, дабы не убивать себе подобных. Как писал Ориген (ум. 254), их молитвы более полезны империи, чем их оружие. При этом христиане должны были оставаться лояльными подданными Римской империи, к чему призывал еще св. Павел, в частности, в «Послании к римлянам» (13:1): «Всякая душа да будет покорна высшим властям, ибо нет власти не от Бога… ибо начальник есть Божий слуга… он не напрасно носит меч: он Божий слуга, отмститель и наказание делающему зло». Когда империя была языческой, христиане могли внешне проявлять благожелательность по отношению к государственной власти, но не служить ей с оружием в руках. С обращением Константина в христианство (312) ситуация стала принципиально иной. Отныне власть покровительствовала Церкви, христиане призывались уважать государство, а значит, должны были принять официальное насилие. С этого времени от них ожидали, что они будут проливать свою кровь за империю. Церковь даже отлучала мирян, отказывающихся брать в руки оружие, как об этом свидетельствует, например, постановление на соборе в Арле (314). И она должна была найти теологические основания для такого радикального изменения взгляда на войну. Это было сделано Блаженным Августином (ум. 430), который возродил теорию справедливой войны (bellum justum) как некий моральный принцип.

С точки зрения знаменитого богослова, «справедливыми называются войны, участники которых мстят за несправедливость — например, когда народ или государство, с которым предстоит воевать, не стали карать своих людей за совершенное ими зло или возвращать то. что было неправедным образом захвачено». [49] Августин не разрабатывал полной теории справедливой войны (это будет сделано в XII–XIII вв., прежде всего в «Декрете Грациана» — важнейшем своде канонического права), но общие ее контуры были определены именно им, а его идеи на этот счет дошли до нас через посредников — прежде всего Исидора Севильского (560–636) [50] и других учителей Церкви. Критерии, по которым справедливую войну отличали от несправедливой, были следующие: ее должна объявлять законная власть (auctoritas principis) — т. е. война поручается правителю, который печется о благе народа или государства, а не защищает собственные права как частное лицо; во-вторых, должна существовать «справедливая причина» (causa justa) для ее ведения — т. е. эта война преследует цель защиты от насилия и возмещения принесенного ущерба; и, в-третьих, ее участники должны руководствоваться «правильными намерениями» (recta intentio) — иными словами, воины не должны иметь никаких личных мотивов для ведения войны, которая должна быть единственно возможным способом устранения несправедливости и исключать любые другие мотивы. [51] Итак, с того момента как христианство было признано официальной религией, христиане тоже должны были участвовать в войнах империи, которые она вела тогда против варваров. Эта война считалась справедливой, так как велась по приказу законной власти, с целью защиты безоружных и слабых и не из личной мести или ради выгоды — т. е. удовлетворяла всем критериям справедливой войны.

С падением Рима в 476 г. государство пришло в упадок, но идея Империи не угасла. Отныне разрушенное единство всемирной Римской империи — государственной власти — заменялось единством всемирной католической (т. е. всеобщей, вселенской) Церкви — духовной властью. Под впечатлением от захвата Рима св. Августин написал трактат «О граде Божьем» (413–426), в котором по существу описал новую форму социально-политического устройства — средневековой теократии. В своем произведении учитель Церкви впервые ясно сформулировал «идеал всемирного божеского царства, которое все в себе объемлет — и церковь, и государство, являя в видимом земном отражении образ божественного всеединства». [52] Речь шла об объединении всего человечества в единый церковный организм, но в этом важнейшем для Средневековья религиозно-политическом идеале был заложен некий дуальный принцип. Как сообщество избранников, «царство не от мира сего» (Ин 18:36) Град Божий, противопоставляемый Граду Земному, отождествлялся с Церковью и потому должен был управляться властью духовной. С другой стороны, он олицетворял собой и государство и потому должен был управляться властью мирской. В идее речь шла о единой теократии, гармонии «священства» и «царства», но, как мы увидим, царская и святительская власти с трудом могли ужиться рядом.

После распада империи Римская Церковь одна представляла собой единящее, централизующее начало. В это время именно папа оставался первым лицом в Риме, главным представителем христианских народов не только в церковном, но и в политическом отношении. Отныне тот авторитет, которым обладал Рим в течение веков, сосредоточился на римском понтифике. Как известно, варвары, разрушившие Римскую империю, сами обратились из язычества или арианства в католическую веру. Обращение франков в христианство при Хлодвиге (в середине 90-х гг. V в.) имело очень важное значение для папского авторитета и положило начало союзу меровингской монархии и Церкви, также нуждавшейся в поддержке мирской власти. В это время война оставалась важной политической реальностью. Военные ценности были важны и для создаваемой франками социальной системы, основанием которой стала ратная служба сюзерену. При этом отношения в обществе строились на провозглашенных Церковью принципах, и именно христианская Церковь и религия играли господствующую роль в феодальной идеологии. В это время справедливая война уже не та, которую ведет Империя против «варваров-язычников», но та, которую провозглашает Церковь устами епископов и прежде всего папы.