Чтение онлайн

Все горные долины, берега всех рек усеяны лагерями отчаяния. Поток отверженных, сотен тысяч беженцев, тянется вдоль перевалов Тавра и Амана. Он замедляет свое течение у подножия гор, разбиваясь на тонкие струйки, и скользит невидимыми колоннами вниз, к равнине, чтобы затем рассеяться и исчезнуть в пустыне. Куда они идут? Куда? У этой дороги нет возврата. Я смотрю им вслед, вижу путь, который мне самому предстоит пройти, и думаю с невероятным и удивительным для меня ожесточением в сердце: «Они исполняют свое предназначение, а ты исполняй свое!»

И вот, я сижу в деревянном бараке. Снаружи дети с неопрятно отросшими волосами накидываются, как голодные звереныши, на выброшенные нами апельсинные корки. Я провожу долгие вечерние часы на маленьких станциях без света или в поездах. И веду со своими попутчиками вполне спокойные разговоры о смерти. С нами несколько стариков-крестьян с юго-запада, посланник из Персии и офицер из чилийского военного штаба.

Есть также люди, которые провели полжизни в колониях или в Китае, немецкие торговцы из Бассоры и Тегерана. Известие о том, что шамасы перекрыли путь вдоль Евфрата, приводит их в наилучшее расположение духа. Они рассказывают тем, кто впервые приехал в эту страну, о пережитых ими самими многочисленных опасностях. У них в запасе роскошное меню из самых интересных видов смерти: бедуины могут привязать тебя к коню и волочить по степи; или ты по простоте душевной пойдешь к парикмахеру и подхватишь заразную болезнь; можешь съесть великолепную гроздь винограда и умереть от холеры; в щели палатки вползут сороконожки и скорпионы. Еще — гноящиеся опухоли могут уничтожить твое лицо, изуродовать тебе нос, лоб и рот. Курды выпустят тебе кишки, а персы отрежут уши. Обнаженный и смертельно раненный, ты побежишь к Багдаду, иначе твой труп будет валяться на дороге и станет добычей шакалов. Все это говорится со смехом, как будто смерть — самая занимательная тема для беседы. Ты тоже смеешься, потом идешь спать, решив быть осторожным, не пить сырой воды, чтобы тут же обнаружить, что твоя миска вымыта в зловонном пруду, запачканном испражнениями беженцев (...).

8 часов утра,

за три часа до отправления [104]

Карлу Хауптманну

Багдад, 25 января 1916 г.

По эту сторону Тигра

(...) Не следует думать, что в этой пустынной, изголодавшейся стране нет благородных и вдохновенных сердец! Однажды вечером в Алеппо, в доме немецкого торговца, я познакомился с такой изумительной женщиной, каких не встречал уже несколько лет. Она гостеприимна, любезна, соблазнительна и обладает некой тайной властью на этой земле. Ее знают далеко за пределами города. И ей удается оказывать свое магическое влияние даже на турецкое руководство.

Она сидела за столом в своей маленькой гостиной, блестя яркими сережками в ушах, и ловила каждое наше слово. Там же были профессор Колдевен, который открыл воскресший Вавилон, и старый фельдмаршал фон дер Гольц. И кто бы поверил, глядя на всех нас, что снаружи, сразу за воротами города, повсюду лежат трупы армян и что вообще мы находимся в Азии! Маршал фон дер Гольц с трудом поднялся из своего кресла, чтобы пожать мне руку (...) [105] .

Завещание в пустыне

Гюго Маркусу

Багдад, 1 февраля 1916 г.

По другую сторону [Тигра]

Почему бы нам не отдавать всегда самое лучшее, чтобы утешить и отблагодарить тех, кто заслуживает нашей любви? Если случится так, что я буду уже не в состоянии это делать, прошу Вас, делайте это вместо меня! Это письмо — духовное завещание. Сколь бы это ни казалось невероятным, теперь, когда я во второй раз выздоравливаю от смертельной болезни, когда пережил угрозу унизительного тюремного заключения и множество немыслимых событий, когда вокруг всякий день таятся невидимые опасности, а воздух наполнен лазаретной отравой, когда пустыня источает на многие мили гнилостный дух падали и человеческих трупов, которые лежат даже у самых ворот города... Что же, теперь и я вынужден поверить в то, что из тысячи надежд судьба осуществляет лишь одну.

Я всегда воспринимал смерть творческой личности как преступление против зарождающейся жизни. Каждый раз во время этой войны, получая известие такого рода, я испытываю чувство смятения, какое охватывает нас, когда мы слышим об убийстве беременной женщины. В период моего выздоровления мне рассказали о том, какой я подвергался опасности, и я подумал: возможно ли, чтобы такая кипучая, живая энергия оказалась всего лишь смертным шелестом? Я никогда не ощущал себя столь далеким от смерти. И даже в те недели, когда я был в пустыне в лагерях армянских беженцев и видел, как они хоронят своих мертвецов, у меня было такое чувство, будто я послан сюда из другого мира, чтобы, вернувшись из этого ада, принести весть о вечной любви (...) [106]

Письмо к матери

Багдад, у пупка мира.

29 марта 1916 г.

Моя любимая мама!

Как описать, сколь сильно волнует меня то, что я еще существую, и эта земля до сих пор не провалилась у меня под ногами, и эти строчки донесут до Вас трепет моего дыхания? Никогда, как в эти дни, не слышал я так ясно вблизи себя шуршание смерти, не ощущал ее молчание, ее холодную улыбку. Я часто думаю: могу ли я еще жить? Имею ли еще право дышать, строить планы на будущее, фантастически нереальное, когда вокруг меня бездна мертвых глаз?

10 марта скоропостижно умер от сыпного тифа наш военный врач, и я по сей день, хотя уже прошли недели, не могу об этом говорить: меня охватывает такая боль, что я теряю покой и способность думать.

Вот уже много месяцев страшная болезнь опустошает эту бескрайнюю и всеми забытую землю. Турецкие солдаты принесли ее с собой через степь из городов Сирии и Малой Азии. Месть армян, чьи разлагающиеся мертвые тела усеивают все дороги в пустыне, все дальше протягивает свою руку, проникая в дома, больницы и палатки живых. Я до сих пор как будто вижу тело, сплошь покрытое маленькими иссиня-красными пятнышками, лежащее вблизи от меня. Наш военный врач, не ведая об опасности, раздел этого человека, чтобы обработать легкую рану. Вскоре он сам заболел: у него началась гнойная инфекция в горле.

Когда я увидел его через несколько дней, он настолько исхудал и ослаб от дизентерии, что был не в состоянии поднять голову. (...)

И вот, я ощущаю отвратительно-приторный запах лекарств и гноящихся ран, который заполнил все палаты лазарета, плыву на пароходе по Тигру из Кут эл Амары и вижу, как к каждому причалу течением прибивает новые трупы и как рядом со мной умирающие надевают на лицо маску смерти, и на меня время от времени накатывает безмолвное, дикое отчаяние: довольно! довольно! (.. .) [107]

(Записи из дневника)

Абу Херера, 11 октября 1916 г.

Последний труп? Мы входим в заброшенную гостиницу, полную грязи и дурных запахов, и видим его, лежащего на спине в дверном проеме. Это тело армянского подростка, отощавшего от голода. Волосы светлые, как солома, тело превратилось в кости, обтянутые кожей, кисти и ступни похожи на деревяшки. Только на левой руке еще остались лохмотья одежды. Спускаясь к реке, я нахожу множество могил и бесчисленные следы костров.

Это и есть конечная цель страшной, безжалостной охоты?

У меня до сих пор стоит перед глазами этот исход целого народа, изгнанного со своей земли. В прошлом году я ходил по их лагерям с сердцем, охваченным ужасом. Скоро мы встретим первого беженца. Здесь обочины всех дорог усеяны костями, побелевшими от яркого солнца. В Мадене мы видим первый лагерь. Дети и женщины окружают наши повозки, напирают и ранятся о них в надежде получить ломоть хлеба или дынную корку. В Тибини беженцы устроили небольшой базар: продавцы хлеба, мяса и обуви сидят на голой земле, укрывшись от палящего солнца под рваным полотняным навесом, и предлагают свой товар. В Гаркохе я увидел, как турецкий офицер покупает жареное мясо, и в изумлении подумал: тебя гонят навстречу смерти, а ты в пустыне предлагаешь одному из твоих убийц кусок мяса в обмен на монету!