Чтение онлайн

В то время некоторые из моих писем были опубликованы в Германии, где произвели сильное впечатление и даже вызвали некоторое смятение. Одно из них, перехваченное цензурой, стало причиной того, что меня отозвали из Турции. В силу всего этого, а также из-за моего сострадания и сопричастности к этому несчастному народу ужасную судьбу которого я видел собственными глазами, после возвращения на родину из Багдада мне не разрешили снова поехать в эту страну. Я больше не увидел землю, которую полюбил за ее величественные пейзажи и за огромную боль, пережитую мною на ней. Когда из-за бюрократических проволочек мое возвращение из Константинополя было отложено, меня арестовали солдаты Германской Военной миссии и продержали на небольшом судне, стоявшем на якоре в бухте Золотого Рога, вплоть до момента моего принудительного отъезда.

Итак, эти письма относятся теперь не только к тем немногим людям, которым они были адресованы. Они стали свидетельством пройденного пути, усеянного страданиями, неудержимого стремления рассказать о сражениях того времени, когда, думаю, лишь некоторые отдельные души умели сказать то, о чем сегодня многие могут говорить громко и ясно. Это правда: старый мир все еще окружает меня.

И мне не суждено было вернуться с той печальной дороги, на которой неведомая судьба меня сохранила. Изменилось ли мое сердце? Или дыхание моей разрушенной родины побуждает меня тщетно искать людей, мысли и обстоятельства, которые я оставил, чтобы никогда не найти вновь?

Берлин, январь 1919 г.

А.Т.В [102] .

К родителям

Константинополь, 2 ноября 1915 г.

Написано под горячими лучами осеннего солнца

Когда вы станете читать эти строчки, я уже буду далеко от этой страны. Я отправляюсь в Багдад. Вчера меня назначили в Военную миссию, лишили всех званий, и теперь я всего лишь простой солдат и получаю столь малое жалованье, что и не знаю, как смогу выжить. Буду спать вместе с турецкими солдатами и питаться отбросами, как крыса.

И все же мне повезло. Меня определили санитаром в корпус фельдмаршала фон дер Гольца. Я боролся за это место! В течение пяти дней пытался успокоить учащенный пульс при помощи пантопона и тинктуры валерианы, чтобы меня признали способным выдержать тропический климат. Но меня обуревало душевное возбуждение, лихорадочная жажда придать этой войне новую форму и значение — хотя бы для меня самого, прилагая для начала определенные усилия со своей стороны. Из-за этого мой пульс доходил до более восьмидесяти ударов в минуту, как только я ступал на лестницу, ведущую в здание министерства.

Так или иначе, я справился. И теперь держу штурвал моей жизни в своих руках. Я увижу Багдад, Тигр, Моссул и Вавилон. Я полностью осознаю, какой важный шаг совершил: перестал быть санитаром-добровольцем и сделался таким же солдатом, как все. Моя душа свободна, как птица, меня могут послать в Германию, в траншеи Суассона — со мной могут сделать все, что угодно. В конце концов, в такой долгой войне и мне негоже бесконечно избегать зловещей петли, непрерывно нависающей над нашими головами. Ведь никто не может предвидеть превратностей жизни, которые, во всяком случае, всегда застают меня готовым ко всему, даже к смерти, если так тому быть. Но если дойдет до этого, я погибну сам по себе, а не за родину. Меня крайне печалит невозможность умереть из любви к человечеству! Как бы то ни было, я совершил этот шаг, поставил жизнь на карту в игре за ценности своей души. Я счастлив. Мы отправляемся через неделю.

Видите кавалькаду всадников в развевающихся на ветру папахах, со звенящими саблями, болтающимися погонами и позолоченными лентами на груди? Видите, как они гарцуют по краю пустыни, то пересекая водные потоки, то направляясь к холмам? Среди них худощавая фигура всадника, его голова слегка наклонена вперед. Как хорошо сидит на нем форма! Он офицер? Нет, знаков различия не видно, это обычный солдат. Это ваш сын. Он рад и здесь учиться жизни с позиции подчиненного; ведь мы никогда не видим так остро хорошие и плохие стороны людей, как находясь под их началом. Распахнув глаза, в трепетном волнении ваш сын следует за ними с желанием прощать, полный любви к этой земле и всегда готовый склонить голову перед жизнью.

Еще вчера я был с вами, ныне сижу за этим столом. Еще вчера находился там, в городе, а теперь снова в пути, в новом направлении. Еде окажусь сегодня? А завтра?

Германская Военная миссия

Солдат медицинского корпуса [103]

К монахине из Гюль-Хане Марге В. Бонин,

утонувшей 14 октября 1917 года во рву Трески

В столовом бараке в Рас-Ул-Айне, 26 ноября 1915 г.

Дорогая моя Дистель и вы все, дорогие мои цветы дома Роз! Я будто и сейчас вижу, как Вы, в белом монашеском облачении, проходите по залам, как по великолепному саду. Но розы, цветущие под Вашими руками, — это кровоточащие раны. Какое печальное письмо получил я от Дистель, обычно пребывающей в хорошем настроении, вечно взъерошенной ветром и такой некрасивой! Мне вручили это письмо в поезде в Бофанти, и мне вспомнились ваши лица, немного сконфуженные, когда вы провожали меня на вокзал.

Сегодня мы проехали Аман, два дня назад — гору Тавр.

Ее каменная глыба, поросшая редким хвойным лесом, возвышалась над землей и напоминала нищего, чья кожа обожжена солнцем там, где ее не прикрывает слишком короткая одежда. В грузовике, в котором трясло, как в штормовую погоду на море, мы, покрытые потом, смешанным с дорожной пылью, съехали вниз к призрачной равнине Киликии. Светила почти полная луна. Кто-то заметил дым, поднимающийся от ночных палаток, одиноко стоящих в отдалении на равнине, вдоль светлой полосы, где поблескивали во мраке языки пламени от горящих кустов хлопка. [...] Я никогда так ясно не ощущал себя живым, как в эти дни, несмотря на зрелище окружающего меня несчастья. Повсюду по краям дорог стоят армянские беженцы, голодные и страдающие: живая изгородь, которая плачет, просит и кричит, протягивая в мольбе тысячу рук; мы же проходим мимо с сердцами, исполненными стыда и боли.

Я пишу эти строки, вернувшись после осмотра лагеря беженцев. Везде голод, смерть, болезнь и отчаяние. Стоит запах нечистот и гниения. Из палатки слышны стоны умирающей женщины. Одна несчастная мать разглядела на моем мундире темно-фиолетовую эмблему медицинского подразделения и подошла ко мне с поднятыми руками.

Приняв меня за врача, она из последних сил ухватилась за меня, а у меня нет ни лекарств, ни бинтов, и мне запрещено помогать ей.

Но все это — ничто в сравнении с чудовищным зрелищем множества сирот: их толпа растет день ото дня. На краю лагеря для них вырыли в ряд ямы, покрытые старым тряпьем. Они сидели в этих ямах, голова к голове, мальчики и девочки разных возрастов, брошенные и доведенные до животного состояния, оголодавшие, не имеющие никакой еды, даже хлеба, лишенные всякой человеческой помощи, прижавшиеся друг к другу и дрожащие от ночного холода. Они держали в окоченевших руках куски едва тлеющего дерева, безуспешно пытаясь согреться. Некоторые из них непрерывно плакали.

Их нестриженые пожелтевшие волосы свисали на лоб, лица были липкими от грязи и слез. Эти детские глаза казались непроницаемыми, они ввалились от горя. Дети молча смотрели прямо перед собой, но на их лицах как будто запечатлелся самый горький упрек миру. В самом деле, судьба как будто поместила на подходах к этой пустыне все ужасы земли, чтобы еще раз показать нам, что нас ожидает. Мне стало так жутко, что я убежал из лагеря с бешено колотящимся сердцем, и, хотя шел по ровной земле, голова у меня кружилась, как будто сама земля должна была вот-вот разверзнуться со всех сторон, образовав пропасть.