Чтение онлайн

– Ну, вот я тебя и нашел, милая моя, – вздохнул он, продолжая гладить женщину по голове. – Долго я один был, устал. Были мысли, что надо бы жениться, сойтись с кем. А все душа не лежала. А вот как увидел тебя в первый раз, как окатила ты меня своим огненным взглядом… и погиб казак.

– Так уж и погиб, – тихо возразила Марина.

Но по тому, как она это произнесла, по тому, как тихо и выжидающе она лежала, Зосима Иванович понял, что ждет женщина этих слов, надеется, что вот-вот скажет мужик заветные слова, что окажется он тем, кто, наконец, не пройдет в другой раз мимо калитки, переночевав разочек.

– Погиб, Марина. Погиб и снова народился. Хорошо мне с тобой. И сейчас хорошо, но это дело второе…

– Так уж и второе? – уже другим голосом спросила женщина.

– Второе, второе. Главное-то не это, главное, что как вошел я к тебе в первый раз, так и уходить не захотелось. Сразу понял, что ты какая-то… родная, близкая. Мариша, – в первый раз вырвалось ласкательное имя, – выйдешь за меня?

– Уж, какой спелый! – Марина подняла веселое лицо и посмотрела с прищуром. – Только в постель затащил и сразу жениться? А как пожалеешь потом?

Зосима Иванович с улыбкой смотрел, как Марина дурачится. Грудь выбилась из-под простыни, но это ее, кажется, не волновало. Он нутром почувствовал, что женщина согласна. И не потому, что первый встречный предложил, а потому, что именно он предложил. Значит, есть его за что любить, за что ценить.

– Я ведь тоже сразу поняла, что ты мужик хороший, – продолжая улыбаться, ласково сказала Марина. – Сначала, конечно, всякое думала, много таких, кто хотел похаживать. А потом вижу, что…

Игнатьев не стал ждать «что» и закрыл женщине рот поцелуем.

И снова понеслось! С шептаниями, стонами и вскрикиваниями, с нежными словами, с влажными губами. И снова время остановилось, снова весь мир исчез где-то далеко за стенами этой спаленки. И снова Марина ахнула, выгнулась дугой, вцепилась ногтями ему в спину и обмякла. Только мелкая судорога пробегала по ее телу, только мышцы еще судорожно сокращались.

– Дорвался казак, – прошептала довольная женщина. – Насмерть залюбил. Теперь и помереть не страшно.

– А может, поживем еще, а? – прошептал в ответ Игнатьев. – Обещаю, что не в последний раз. А помнится, кто-то обещал чаем напоить. Я ведь зачем зашел-то?

– Ах да! – засмеялась Марина. – Чайку ведь хотел попить. Только вот как мне встать-то теперь? Ноги трясутся, не удержат они меня.

Они все-таки встали. Марина щебетала без умолку о соседях, о магазине, о своей работе. Она накрывала стол для чаепития, и Игнатьев понял, что достает она из серванта праздничные чашки, а не те, что стоят в кухонном шкафчике. Он курил у форточки и любовался женщиной, той переменой, которая в ней случилась.

Потом они пили чай с конфетами. И пришло время Зосиме Ивановичу рассказать, что привело его сюда, в Романовское, про свою прежнюю работу, почему оставил ее, про квартиру, которая у него осталась там, про машину. Понимал, что для Марины все это неважно, а видел, что все равно ей приятно. Мужик-то не гол как сокол, значит, путный.

Марина слушала, улыбалась, иногда касалась его руки, лежавшей на столе, гладила пальцы. «Ластится, как кошка, – подумал Игнатьев, – видать, сильно истосковалась по ласке мужской».

– Это у тебя из армии? – спросила Марина, проведя пальцами по наколке на кисти правой руки в виде восходящего над горами солнца и надписи «Кавказ» над ним.

– Это из глупого детства, – усмехнулся он. – Уличное оно у меня было, ложные авторитеты были. А это было модно, можно назвать даже разновидностью патриотизма. А вот видишь, в шайку воровскую не попал, а попал, наоборот, в милицию.

– Ты, наверное, уже тогда был мужиком рассудительным, – пошутила Марина.

– Время у нас с тобой есть, Мариша, – серьезно сказал Игнатьев, решив, что разговор о рассудительности как раз кстати, – я торопить тебя не буду. Присмотришься ко мне, привыкнешь. А что меня касается, то я хоть завтра готов отношения зарегистрировать и на всю округу объявить тебя супругой. Надеюсь, не разочаруешься. Знаешь, я как-то привык к городской квартире, а вот за эту неделю, что здесь живу, понял, что нет ничего лучше частного дома. Продадим-ка мою квартиру там да устроим тут к твоей хате серьезную пристройку. Замок!

Марина блаженно улыбалась, то опуская, то снова поднимая влюбленные глаза. Но тут что-то мелькнуло за окном.

– Что это там? – насторожилась женщина. – Никак огонь где? И вправду горит, да как сильно! Ой, не у ваших ли? Не у Никольченко?

Зосима Иванович приподнялся и прислонился к стеклу лбом. Отсветы огня он видел четко, а теперь даже различал и громкие крики людей. Все это было где-то в районе дома Сергея. Игнатьев сорвался с места, опрокинув стул, с третьего раза попал ногой в ботинок и выскочил на улицу. Сердце сжалось оттого, что опасения подтвердились. Он хорошо видел острый конек дома из красного кирпича, который лизали языки пламени. С треском разлетелось оконное стекло.

Игнатьев подбегал к дому, протискиваясь сквозь собравшуюся толпу людей. Где-то вдалеке уже слышна была сирена пожарной машины.

Много чего повидал на своем веку майор милиции Игнатьев по роду своей работы. И трупы багром по частям из камышей вылавливал, и тело приходилось вынимать из ванной, где оно несколько часов пролежало практически в кипятке. И куски тканей отслаивались и оставались в руках. И собирать фрагменты приходилось, после того как сработало взрывное устройство. Но не это было самое страшное, самое тяжелое, самое неприятное. Существовали вещи и посерьезнее, такие, что не всякая психика может выдержать. Это видеть, понимать, сопереживать горе близких погибшим людей.

Вы когда-нибудь бывали в шкуре человека, который должен позвонить в дверь и сообщить тринадцатилетней девочке, что ее мать убита и лежит в морге? А пожилой женщине, о том, что две ее любимицы-племянницы, которые приехали к ней из Питера в гости, сейчас сложены по частям в черные пластиковые мешки и ей надо завтра прийти и опознать то, что осталось? Тот, кому приходилось бывать в роли «черного вестника», будет разгребать все, что угодно, согласится на самую грязную кровавую работу, лишь бы не идти снова к родственникам погибших и не нести эту страшную весть.

Игнатьев проходил и через это. А вот теперь он сам сидит перед следователем из прокуратуры, закрыв лицо руками. Его скулы свело с такой силой, что он не то что слова сказать не может, у него зубы крошатся. И перед глазами проходит добродушное лицо Сергея, улыбающееся его жены Галинки. И застенчивая грустная Ириша, младшая сестренка Галины. А еще там осталось почерневшее тельце Аленки. Вот этого Игнатьев никак не мог понять. Как можно было так поступить с ребенком?

– Сколько тел обнаружили? – с трудом справляясь со ртом, который сводило судорогой, спросил Игнатьев следователя.

– А кто был в доме в момент вашего ухода? – вопросом на вопрос ответил следователь.

Игнатьев оторвал руки от лица и в бешенстве одарил пожилого следователя таким взглядом, что более впечатлительного человека со стула бы как ветром сдуло. Но Зосима Иванович вовремя остановил себя. С точки зрения этого следователя, все правильно. Он приехал черт знает откуда, какой-то двоюродный брат. Пожил неделю, а потом вышел погулять в разгар семейного торжества, заметьте. И тут в доме случился пожар. Причем такой, что не спасся ни один человек. Все правильно, он бы сам назвал в такой ситуации этого странного родственника первым подозреваемым.

– Хорошо, – сказал Игнатьев, скорее самому себе, чем следователю. – Простите, вы назвались, но я… из-за всего этого… не запомнил.

– Старший следователь Пугачев Иван Трофимович.

– Хорошо, Иван Трофимович, давайте работать. Мне можете верить, хотя мое поведение и может показаться вам странным. В доме был хозяин – Сергей Михайлович Никольченко. Он мне приходится двоюродным братом по линии матери. Еще там была его жена Галина Витальевна Сиротюк. Затем ее родители Виталий Иванович и Лидия Петровна. Младшая сестра Галины с дочкой. Сестру зовут… звали Ирина, дочку – Алена. Вот, собственно, и вся компания. Праздник там был семейный, годовщина свадьбы.

Игнатьеву хотелось задать несколько вопросов, но он мужественно держался, понимая, что сначала придется ответить на все вопросы следователя, а потом уж…

– И все, вы точно помните? – голос следователя звучал бесстрастно.

– Да, разумеется, а почему вы спрашиваете?

– Вы были сильно выпивши, Зосима Иванович?

– Нет, две рюмки водки за весь вечер. Простите, с восьми до… девяти или до половины десятого.

– Почему же вы не выпили больше? Казалось бы, семейный праздник, сидели по-родственному. Обычно во время таких гулянок алкоголь льется рекой. Может, вы испытывали какое-то чувство неприязни к кому-то из присутствующих, у вас не было настроения пить?

– Я вас понял, Иван Трофимович. Ничего такого не было. Это были прекрасные добрые люди, с которыми у меня сложились на всю жизнь превосходные отношения. Делить нам нечего и ссориться не из-за чего. А воздерживался я по простой причине. Я стал слишком много употреблять, вот и начинаю брать себя в руки, держаться, так сказать, в рамках. Кстати, по этой причине я и ушел раньше, чем кончилось застолье, чтобы не искушать себя. Сразу постараюсь предвосхитить парочку вопросов, которые вы захотите мне задать. Никакого намека на ссору в компании не было, неисправной электропроводки в доме тоже не было, потому что Никольченко все хозяйство содержал в полном порядке. Открытого огня никто не разжигал и не собирался.

Дальше пришлось рассказывать о Марине и об их отношениях. И о том, что ни у кого в поселке не было неприязненных отношений с хозяевами сгоревшего дома. Игнатьев решил уже, что допрос заканчивается, но следователь взялся за новую тему. Теперь она касалась самого Игнатьева, причин его приезда, обстоятельств увольнения из органов.

– Согласитесь, – попытался следователь говорить доверительно, – вы родились, выросли и всю жизнь прожили в Кабардино-Балкарии. Там вы работали, там у вас квартира, гараж, машина, друзья, знакомые. Иными словами – родные до боли места. И вы все бросаете и приезжаете сюда, в незнакомые для вас места, в поисках работы. Неужели там найти работу было бы сложнее?

– Это вы очень хорошо сказали, что места там родные до боли. Вот от этой боли я и убегал, если уж так выражаться. А здесь… здесь я хотел попытаться начать новую жизнь.

– Скажите, вас из органов внутренних дел уволили за какие-то нарушения или вы сами уволились?

– Пошлите запрос, и вам придет однозначный ответ, – отрезал Игнатьев, которому отношение к нему следователя давно перестало нравится. А уж такой поворот в теме и подавно.

– Мне бы хотелось услышать ответ из ваших уст. А запрос – это бездушная казенная бумажка.

– Послушайте, Иван Трофимович! – лицо Игнатьева стало наливаться кровью. – Если вы мне не верите, подозреваете меня в совершении преступления…

– Какого преступления? – сразу ухватился за фразу Пугачев. – О каком преступлении вам известно?

– Вы что, забыли, что я в прошлом майор полиции, что у меня за спиной десятки лет работы в органах? Что вы меня на словах ловите? Я уверен, что совершено преступление, что это не случайное возгорание. Я ума не приложу, кто и почему это совершил, нет у меня никаких версий относительно мотивов преступления, но это не несчастный случай. И там погибли близкие мне люди!

– Не надо истерик, майор, – строго сказал Пугачев. – Держите себя в руках. И еще. Извините, но мне придется вас пока задержать. Вы не новичок, сами понимаете, какие существуют правила. Вы не местный, живете черт знает где, здесь проездом. И вы очень важное звено на сегодняшний день.

– Хорошо, – устало кивнул Игнатьев. – Ответьте хоть на один вопрос: все погибли, живых не осталось?

Иван Трофимович посмотрел Игнатьеву в глаза и отрицательно покачал головой.

В камере дежурной части Управления, которая в обиходе называется обезьянником, Игнатьев, обессиленный, сел на лавку и снова сжал голову руками. Какой-то алкаш сунулся было за сигаретой, но нарвался на такой взгляд, что решил убраться в дальний угол. Игнатьев сидел и твердил про себя только одно: «Я найду их, Сережка, найду! Я клянусь тебе, что найду!»

Кадашкин сидел в своей машине посреди поля, свесив ноги из кабины, и слушал рассказ Черепанова. Сергей Сергеевич пожевывал травинку, смотрел на далекое облачко в небе и старался, чтобы никто не заметил, что его временами передергивает. Но дослушать надо. И надо потом вопросы задавать, лично убедиться, что точно никаких свидетелей не осталось. Еще лучше было бы вчера пойти с ребятками Черепанова, но… Кадашкин передернул плечами и поморщился.

– Что, Сергей Сергеевич? – поинтересовался Черепанов, который наблюдал за шефом и эту реакцию заметил. – Что-то не так?

– Мальца-то зачем было душить, девочку спящую ножом тыкать? Удовольствие, что ли, получаете?

Черепанов некоторое время презрительно смотрел на Кадашкина. Этот человек ему никогда не нравился. Это было давно, лет, наверное, пять назад. Тогда Остапенко сказал, что подчиняться он будет теперь вот этому человеку и выполнять все его приказы. Черепанову новый босс сразу не понравился. Причем всем: и какой-то неопрятной внешностью, и тем, что губы всегда мокрые от слюны. И тем, что когда говорит, то склоняет голову, как будто поглубже в глаза хочет заглянуть. В душу. Психолог хренов!

И сейчас Черепанов специально все рассказывал в красках о том, как они все-таки выследили Садовскую, как ему доложили, что она в доме этого бывшего мента, который теперь подвизался частным детективом. Как сам Кадашкин тогда испугался, что она все расскажет и этот Никольченко мгновенно подключит все свои связи. И как Кадашкин, брызгая слюной, велел тут же собирать всех бойцов, отправляться туда в поселок и вырезать всех, чтобы никаких свидетелей.

Теперь сиди и слушай, ухмылялся про себя Черепанов, слушай, как основательно убивали людей в доме, как нашли Садовскую на втором этаже вместе с хозяином, как она визжала, что никому ничего не рассказала и не собиралась рассказывать, умоляла пощадить. А потом начала угрожать, что у нее высокие покровители, что им самим не жить, если только ее тронут.

– И кто же этот покровитель? – встрепенулся Кадашкин. – Она назвала?

– Да треп это все! – махнул Черепанов рукой, не поняв реакции шефа. – Нет у нее никого, уж вы-то знали бы. А насчет детей в доме – это вы зря. Ты же сам мне задачу ставил бойцов подготовить так, чтобы на любое задание с ними можно было идти и чтобы повязать их всех кровью. Вот и психологическая подготовка. И ответить за такое в случае чего придется очень серьезно.

– Типун тебе на язык, – проворчал Кадашкин. – Дальше говори. Никто из соседей в огонь не бросался, ничего не вытаскивал из дома?

– Нет, я человека оставлял, он до приезда пожарных там в толпе терся. Да и полыхало так, что к забору не подойдешь, не то что в дом лезть.

– Ладно, дело сделано, – кивнул Кадашкин.

Он уселся на сиденье, завел мотор и двинулся в сторону города. Сказать, что внутри у него остался неприятный осадок, – значит ничего не сказать. Кадашкина подташнивало, его трясло, как в лихорадке. Сволочь бритая, Череп долбаный! Надо было обязательно так красочно все рассказывать? И сам хорош, мог бы пресечь, так нет же, мы в крутое начальство играем, которому все нипочем.

Кадашкин старался не думать о том, что раньше ему не доводилось отдавать таких конкретных приказов, как вчера. Раньше он ставил задачу в общем: пригрозить, припугнуть так, чтобы человек до конца жизни икал, просто убрать. А вчера ему пришлось приказать убить абсолютно всех в доме, а дом поджечь. Так было проще все представить как несчастный случай. И что такого, что там были дети, злился на себя Кадашкин, я, что ли, в этом виноват? Я детей не приказывал убивать! Я не знаю, что они должны были сделать с детьми, не мое это дело, а их. Сука Череп! Специально ведь стал все рассказывать. Мстит, что меня ему в начальники Остапенко поставил. Вот ему бы и мстил, урод!

Недовольство не случайно переключило мысли на Остапенко, потому что сейчас предстояло ехать к нему с докладом. Вчера Кадашкин очень коротко сообщил, что нашли Садовскую, что он все дела с нею решит. Теперь придется рассказывать, как он все «решил», а в голове будет рисоваться картина, как эти уроды Черепанова убивали детей.

Обычная планерка прошла в положенное время. Вопросов накопилось в администрации много, и большая часть была связана с проблемами чисто юридического характера. Кадашкин вяло отвечал. Он с большим трудом заставлял себя сосредотачиваться на служебных делах. Все это не прошло мимо Остапенко, бросавшего на начальника юридического отдела хмурые взгляды. Нареканий сегодня по подразделению Сергея Сергеевича была масса. Наконец планерка закончилась, и сотрудники, с облегчением вдохнув, стали расходиться по кабинетам. Кадашкин, втянув голову в плечи, остался сидеть на месте.

– Ну, быстро! – рыкнул на своего помощника Остапенко. – Все провалил? Что за хрень творится? Что с Садовской?

– Да все хорошо, – пожал плечами Кадашкин и попытался улыбнуться. – Вовремя ребята сообщили о ней. Перехватили. Теперь никаких концов.

– Что-то темнишь, юрист! По роже вижу, темнишь! Рассказывай в деталях.

Кадашкин при словах «рассказывай в деталях» поежился. Он постарался взять себя в руки и отогнать ненужные и неприятные видения.

– Мы предполагали много мест, где она могла скрываться, – начал он рассказывать, – ну, и один парень ее засек. Она шла по улице поздно вечером со своим пацаненком.

– Судя по тому, как ты туманно выражаешься, откуда она шла, ты представления не имеешь?

– Мы пытаемся сейчас вычислить. Я уверен, что определим. И он сразу сообщил Черепанову, а Черепанов мне. Садовская добралась за это время до Кооперативного переулка, это бывший совхозный поселок, и вошла в дом. Я установил, что дом ее знакомого Никольского. Бывший работник милиции, сейчас предприниматель, оформился частным детективом несколько лет назад.

– Охренеть! И что?

– Все нормально, – сказал Кадашкин, не глядя на шефа, – я решил, что рисковать опасно. Никольский мог начать действовать сразу, звонить куда-нибудь, предупреждать кого-нибудь. Ну, я и приказал… всех, кто в доме… а дом потом поджечь, чтобы было похоже на несчастный случай. Но ее предварительно допросили! Она ничего никому не успела рассказать, боялась. Хотя Никольскому она, конечно, рассказала. Но теперь, – Кадашкин глупо хихикнул, – это уже ничего не значит.

– Я так понял, что и она осталась там, в доме?

– Ну да, – кивнул Кадашкин.

– Можно бы поступить глупее, да больше уж некуда, – подвел итог Остапенко. – На хрена ты оставил такой след? Зачем подчеркивать связь Садовской и этого Никольского? Чтобы каждый сопливый следователь сразу предположил, что это не несчастный случай?

– Да какой следователь, Михаил Иванович? – не очень уверенно рассмеялся Кадашкин. – Район в наших руках, все исполняют то, что вы велите. Как скажете, так и будет.

– Да, все исполняют. Кроме тебя. Лихие ты приказы отдаешь. Сколько ты там трупов оставил, в этом сгоревшем доме?

– Восемь, – обреченно ответил Кадашкин.

– Сколько? – опешил Остапенко. – Восемь? Ты чего, военные действия открыл, идиот? – Он вскочил на ноги и торопливо стал ходить по кабинету. – Это ж надо было додуматься! Откуда шла – не знает, кому успела рассказать – не знает, наворотил гору горелого мяса и доволен. Откуда там столько народу? Почему так много жертв?

– Там праздновали, Михаил Иванович, но вы не волнуйтесь. Шума не было никакого, все сделали чисто.

– Без шума, чисто! Восемь взрослых людей, и без шума?

– Ну, как взрослых! По сути, кроме самого Никольского, там и справляться-то было не с кем. Еще один пожилой мужчина был, а остальные женщины и… двое детей.

– Кадашкин… – Остапенко остановился и выразительно посмотрел на своего ближайшего помощника. – Ну, ты даешь! Тебе удовольствие доставляет мне все так подробно рассказывать? Ф-фу!

– Ну, вы же сами спросили…

– Сергей Сергеевич, – проникновенно сказал Остапенко, – иди ты к черту! Натворил делов, а теперь еще на меня кивает. Я теперь должен все это урегулировать? А если МЧС глаза разует, если они видели, что тела, которые извлекали после пожара, совершенно с другими повреждениями? Экспертам рот заткни, патологоанатомам рот заткни, пожарникам рот заткни. А если соседи что-то видели? Им тоже рот затыкать? Учти, я тебя самого пошлю это делать, лично!

Иван Трофимович сидел на диванчике в кабинете у Черемисова и держался за левую половину груди. Опять прихватило. Он сосал уже вторую таблетку валидола, но боль не отпускала.

– Соседей всех допросил? – спросил он помощника.

Черемисов глянул в свой ежедневник, пошевелил губами.

– Да, двенадцать домов опрошено.

– Жильцов двенадцати домов ты допросил или это двенадцать вместе с теми, что попали под «подворный обход» у оперативников? – строго попросил уточнить Пугачев.