Чтение онлайн

Сергей Михайлович Никольченко слыл в поселке неисправимым оптимистом. Многие с завистью думали, что ему многое в жизни удается и достается очень легко. Работал в полиции, был на хорошем счету. Потом уволился и занялся чудным делом – стал частным детективом. Но и тут у него, кажется, все шло справно да гладко. Всегда приветлив, улыбчив. Всегда с шутками и прибаутками.

Правда, были в «поселке», как называли эту окраину Романовского, еще с советских времен, некоторые люди, которые поговаривали, что не всегда Сергей Михайлович был таким – в молодости он был серьезным, неулыбчивым. И то, что изменился с годами, приписывали его жене Галине. Или Ганне, как ее называли на украинский манер, откуда она и была родом.

Галина была женщиной заводной, неунывающей, громогласной и веселой певуньей. А народная мудрость гласит, что мужика жинка делает. Потому, мол, и Никольченко сам со временем стал таким же, под стать жене. И гляди-ка, сумел тестя с тещей из Украины перевезти к себе. Да Ирину, младшую сестру Галины, безмужнюю и с дитем. Встречались всей семье часто, весело, с застольем и песнями. Кто-то из соседей радовался, глядя на никольченский дом, а кто и завистливо осуждал.

Другая беда была в семье – не дал бог им детей. Грустили супруги, наверное, где-то в глубине души, но на людях не показывали. Зато других детей любили от души, а уж родную племянницу Аленку тем более.

Пятница для городского человека – день, предполагающий двухдневный отдых в том виде, в каком его каждый предпочитает: кто-то в своей квартире на диване два дня проваляется, кто-то вытащит вторую половину в кино, театр, в другое зрелищное место. В деревне – дело другое. Не у зажиточных, не новых русских, а у простого люда. В деревне пятница – это преддверие двух дней с особым распорядком: в субботу генеральная уборка в доме, грандиозная стирка, потом баня и застолье.

Сегодня была как раз пятница. И Никольченко вернулся с работы в предвкушении выходных. Неделя была тяжелой и напряженной. И уж тем слаще ее окончание в семейном кругу. На этой мысли он с улыбкой загнал машину во двор и заглушил двигатель.

– Ты чего там? Уснул? – послышался со стороны веранды звонкий голос Галины. – Тут к тебе родня в гости приехала, а ты и не торопишься!

– Здорово, Сергей! – раздался зычный голос, и на ступеньках показалась массивная фигура Зосимы Игнатьева – двоюродного брата по линии матери.

– От ты ж человек! – шутливо укорил Сергей Михайлович. – Ну почему не позвонил, не предупредил-то? Я бы тебя встретил, все как у людей.

– Да ладно тебе, – довольно ответил Игнатьев, обнимая Никольченко, – что в вашем городке добираться-то – двадцать минут не спеша от автобуса.

– Давайте, братья, – позвала Галина, – руки мыть и за стол. Ужинать. А то гость без хозяина уперся и ни в какую. Сто грамм, говорит, и то принять грех.

Улыбчивая и приветливая Галина дождалась, пока мужики с аппетитом съедят борщ, нальют по второй и примутся за макароны по-флотски. Эта стадия ужина проголодавшихся и уставших за день мужчин уже не требовала женского присутствия. Даже наоборот. Галина очень любила кормить мужиков, очень ей нравилось смотреть, как они хорошо, с аппетитом кушают. Но теперь им поговорить надо, так что лучше оставить братьев одних.

– Все, не могу, – первым сдался Никольченко, отодвигая тарелку с макаронами. – Это Ганна для гостя расстаралась по столько накладывать.

– Угу, – невнятно отозвался Игнатьев, тщательно выскребая вилкой пустую тарелку. – Хозяйка у тебя м-м… ая. Уф.

Сергей Михайлович с улыбкой смотрел, как брат отодвигает тарелку и сыто откидывается на спинку стула.

– Ну что? – хитро подмигнул Игнатьев. – Еще по маленькой да покурим?

Налили еще по пятьдесят граммов, посмотрели друг на друга, подмигнули и молча опрокинули рюмки.

– Так как же ты решился-то все бросить? – закусывая сочной квашеной капустой, продолжил разговор Никольченко.

– Так вот и решился. – Зосима Иванович поднялся, нашел в кармане куртки сигареты, закурил, глядя в окно на вечереющее небо. Потом ответил, не поворачиваясь: – Решаться-то легко было, когда в спину подталкивали.

– Тебя что, уволили?

– Не-ет, – невесело засмеялся Игнатьев и вернулся за стол. – Сам написал. Но смысл содеянного от этого не меняется. Долго я терпел, понимаешь, через себя перешагивал, а все одно не смог переселить. Преступления откровенно совершаются с попустительства кого-то в верхах, преступника покрывают. Я планирую операции, захваты, задержания, а вместо этого получается пшик. А потом, ты же меня знаешь, я в запале могу такого наговорить, что не всякий начальник и простить может.

– Это у тебя есть, – кивнул Никольченко, – забываешь ты народную мудрость, что не трогай, оно и не воняет.

– Воняет, Сережа! – гулко ударил себя кулаком в грудь Игнатьев. – Я уже не знаю, кому и верить в Управлении, своим ребятам верить боюсь, вот что обидно. Не сообщать информацию я не могу, а сообщишь – и утечка обеспечена. У меня из-под носа партия наркоты ушла, оружие везли в Нальчик – тоже мимо носа проскочили. А ведь информация у меня была достоверная. И вот я остаюсь виноватым. А почему? Да потому, что в машине преступников оказывается местный депутат! Понимаешь, у меня конкретная оперативная информация, а в машине преступников в два часа ночи на пустынной трассе мне человек тычет в нос удостоверение. Я что, должен ему прямо там, в темноте, определить, кто он? Вот то-то и оно, Серега! А мне шьют нарушение депутатской неприкосновенности. Причем умышленное, злостное, циничное. Убил бы гаденыша!

– Да, Зосима, – понимающе покачал головой Никольченко, – дела у вас там творятся еще те. А ты небось попытался до начальника УВД достучаться, до «доброго царя-батюшки»?

– И это было, – скорчил Игнатьев злобную усмешку.

– Ну, – развел Никольченко руками, – каков начальник, таковы и подчиненные. Яблочки от яблоньки, они, знаешь, недалеко падают.

– Это точно! – проговорил Игнатьев. – Ты-то вон давно все понял и не захотел терпеть до последнего.

– Да. Скучно мне стало, обидно, что форму ношу, которую давно опозорили. За погоны офицерские. Но у меня выбор был, идея была. Я сразу имел в виду, что начну предпринимательскую деятельность и получу лицензию частного детектива. А для этого мне нужно было без скандала уходить. А теперь и заказы есть, и связи сохранил, и лояльное отношение.

– У тебя голова всегда варила, – с искренним одобрением сказал Игнатьев. – Хитрый ты, Никольченко.

– Я умный, – наставительно ответил брат.

– Согласен. Это я больше на глотку надеюсь да на кулаки.

– Ладно-ладно, не прибедняйся, Зосима. Ты в отличие от меня дослужился до майора и начальника ОВД. Организатор хороший, с людьми умеешь ладить. У тебя есть лидерские наклонности, а я одиночка.

– Ну так что, Сергей? С работой поможешь? Несостоявшемуся лидеру.

Лука с угрюмым видом сидел на шконке нижнего яруса у окна и, глядя в стену, щурился. Мысли в голове были одна мрачнее другой. Как менты на него вышли, он ломал голову уже несколько дней, но ничего путного придумать в объяснение этого не мог. Кололи и крутили Луку на допросах у следаков и сыскарей не раз и не два. За свою жизнь он этих допросов прошел тысячу. Все их ходы и способы, казалось, изучил, а вот понять никак не может.

То, что на допросах ему в нос тыкали какими-то результатами каких-то экспертиз, не особенно убеждало. Он знавал ухарей, которые еще и не такое могут нарисовать, и похоже получится. Беспокоило, как они догадались, что это он тот товар заграбастал и девятерых жмуриков после себя оставил. И понятно стало после первого же допроса, как его взяли, что ментов интересует прежде всего не кто у него подельником был, а где товар. И очень это было хреново.

Пока Лука ничего не понял для себя, он ушел в глухую несознанку. Была мысль малявы разослать, авторитетных людей известить, что ссучное дело вокруг него строится. Но вовремя спохватился Лука, что дело он сотворил не очень хорошее. За одного только Гасана его могут порвать в зоне как цуцика. Не на то он лапу положил, не на то! И как купился-то на предложение Белого, как повелся на его бабки, на то, что вылечил он его, на пансион устроил. Вроде как теперь Лука Белому по гроб жизни обязан. Вот он гроб-то и светит!

Камера следственного изолятора была переполнена, и спали подследственные в ней по графику. Но таким личностям, как Лука, графиков не устанавливают. Это тем, у кого первая ходка, да «мужикам» тесниться приходится. Лука сидел на шконке и слушал нескончаемый гул голосов. Он практически не прекращался даже ночью, выводил из себя и не давал сосредоточиться. Наконец Лука все же принял решение.

– Шкет, иди сюда, – тихо позвал он и улегся на жесткий матрас.

Из-под металлической кровати вылезла тщедушная личность с красными прыщами на лице. Парень проходил как свидетель по делу о групповом изнасиловании, но явно в свидетели попал за деньги папаши или мамаши. Кто-то из них у него там на рынках торгашом был. Все в камере знали, что парень на самом деле к этому делу руку приложил. То есть не руку, а то самое место. И блатные с удовольствием стали развлекаться. Глумиться над теми, кто проходил по делам об изнасиловании, педофилии, было в лучших традициях уголовников.

Лука в тот день заступился за паренька и не дал его опустить. Камера ухмылялась, намекая, что Лука решил себе шестерку завести или личную «машку». Но Луке на паренька, которого в камере не звали иначе, как Шкет, было наплевать. Он просто строил расчет на то, что Шкета все равно скоро выпустят под подписку до суда. А этот прыщавый недоносок так испугался, когда с него стащили штаны и положили на живот, лапая жадными руками за задницу, что теперь на Луку чуть ли не молился.

– Чего звал, Лука? – горячо зашептал Шкет в ухо.

– Слушай меня, Шкет, – тихо сказал Лука. – Ты будешь помнить добро, которое я тебе сделал тут?

– Да ты чего, Лука? – начал было тараторить Шкет. – Да если б не ты, мне бы не жить…

– Вот именно, что не жить. С таким грузом и на воле не очень живут. А уж в зону ты рано или поздно все равно загремишь. И узнают там про это дело, можешь не сомневаться. И придется тебе несколько лет стелиться, как последней шлюхе. Хочешь в зону, Шкет?

– Нет, Лука!

– Хорошо, что не хочешь. А знаешь ты, что у нас долг принято возвращать?

– Я… – испугался Шкет и беспомощно заморгал, – я все сделаю для тебя. Денег там или еще чего, можешь не сомневаться. Я же человек!

– Ты не человек, ты Шкет. Человеком тебе не быть все равно. А чтобы тебе не припомнили как-нибудь, что ты должок не вернул, то слушай, что тебе надо сделать…

Часа через три Шкета вызвали на допрос. Но в комнате для допросов, которая ничем не отличалась от камер, разве что размером меньше, да шконок не было, его ждал не следователь и не адвокат. У окна стоял уже известный старший лейтенант Макаров – оперуполномоченный СИЗО, а за столом, привинченным к полу массивными болтами, сидел мужик без формы. Но только сразу было понятно, что он тоже из ментов, и даже что званием повыше, чем местный опер.

– Садись, – приказал Макаров, сверля подследственного нехорошим взглядом. – Курить хочешь?

Второй вытащил из кармана пачку «Вайс Ройс», достал сигарету и бросил на стол.

– Ну, говорил тебе что-нибудь Лука? – потребовал мужик в гражданской одежде.

– Говорил… он только со мной и говорит, от других особняком держится. О жизни, там, говорит, случаи всякие вспоминает.

– Ты не придуривайся, недоделанный! – вдруг заорал в самое ухо Макаров. – Хочешь в другую камеру? Запросто! Только там Луки не будет. И вообще я дам команду, чтобы никто не мешал тебя голой задницей кверху положить. Хочешь такого удовольствия?

– Я… да зачем же… я могу денег заплатить… а Лука же, он…

– Что тебе Лука велел? – грозно спросил второй.

– Передать…

– Что передать? – почти уже ласково спросил Макаров, видя, что подследственный перепуган и готов наплевать и на Луку, и на всех остальных, лишь бы побыстрее выйти на волю и избавиться от этого ужаса.

– Он велел на воле найти одного его дружка, которого зовут…

Лука лежал и смотрел, как открывается дверь камеры. Шкет, паскуда, даже не поглядел на него, юркнул на пол за своими вещами и был таков. Боится! «Ну, если он не выполнит то, что я ему велел, – со злостью подумал Лука, – я его все равно достану. Через год, через пять, а достану».

В тревожных мыслях пролетели остатки дня. Потом наступило время ужина. Лука встал с другими обитателями камеры в очередь к окошку в двери. На откинутую крышку люка с грохотом ставили металлические тарелки и кружки. Лука с раздражением ждал, когда наконец за дверью контролер поставит его кружку с теплым противным чаем. Чего-то он там замешкался, зараза.

Потом Лука молча ел, не чувствуя вкуса пищи, молча выпил чай и так же молча, когда прозвучала команда, поставил на откинувшийся люк посуду. Наступила ночь, но сон не шел. Зато пришли какие-то странные ощущения. Начинала кружиться голова. Так бывает, когда перепьешь, а потом ложишься и закрываешь глаза. А затем внутри, в районе груди, вдруг стало неметь, как будто наполняться воздухом. Лука испугался, уперся руками в постель, но руки оказались непослушными и только шарили по серой простыне. Он хотел закричать, но смог только еле слышно просипеть. Животный страх сковал все тело. А потом в глазах все поплыло, даже тусклая лампочка над дверью. И сердце стало биться все медленнее и медленнее. И даже как будто пропускать отдельные удары. А тело будто куда-то проваливалось, в какую-то вязкую темноту, и чьи-то ледяные пальцы уже хватали Луку за ноги, за руки, а одна поползла по телу и сжала сердце.

О том, что один из подследственных ночью умер, в камере следственного изолятора узнали только утром во время подъема.

Никон и Ворона в спортивных трусах и дорогих кроссовках вышли на асфальтированную дорожку Парка Победы. Они потрясли конечностями, попрыгали в боксерских стойках и неторопливо побежали по аллее. Пробежка по утрам – дело святое! Каждый, кто серьезно качается в спортзалах, знает, что от железа мышцы не только увеличиваются в объеме, но и теряют эластичность. Если взялся за улучшение рельефа фигуры, то помни, что кроме тренажеров, гантелей и штанг ты должен с такой же периодичностью заниматься бегом, отрабатывать гимнастические приемы, а лучше бы заняться еще и карате.

По выражению лиц обоих «спортсменов» было видно, что они собой весьма довольны. А еще больше они довольны, что на них таращатся девушки и молодые женщины, которые встречаются по пути. А как же! Молоды, красивы, накачаны, олицетворяют собой здоровый образ жизни. Никон с Вороной даже внешне были похожи, как братья. Правда, кто был знаком с парнями поближе, те знали, что Никон прямолинеен, даже в чем-то справедлив. Во всем ценил порядок. А Ворон, наоборот, слыл человеком увлекающимся, его легко было уговорить, соблазнить посулами, втянуть в авантюру.

Красный мотоцикл с обилием хромированного железа выскочил на пешеходную зону и остановился. Мотоциклист в глухом шлеме с затемненным стеклом покручивал ручку газа, заставляя урчать своего железного зверя, а сам крутил головой вдоль аллей парка. Наконец он увидел вдали фигуры двоих бегунов. Взревел мощный мотор, и мотоцикл рванул с места прямо по аллее. Несколько женщин с истошным криком бросились к своим детям, которые катались на велосипедиках возле лавок. Разноголосицей пискнула и брызнула в разные стороны стайка девчонок.

Мотоцикл затормозил с визгом резины около Никона и Вороны, которые давно уже остановились и ждали.

– Ты чего воздух портишь? – театрально скривил лицо Никон. – Не видишь, что люди спортом занимаются?

– Кончайте заниматься, спортсмены, – подняв стекло шлема, сказал мотоциклист. – Балу сказал всем собраться у него в шесть вечера. Базар есть.

– Че за базар? – продолжая подпрыгивать на месте и крутить шеей, спросил Ворон.

– По поводу того дела, – мотоциклист кивнул куда-то назад. – В общем, некоторый стрем начинается, пацаны. Волыны с собой захватите, не помешает.

«Спортсмены» хотели еще чего-то спросить, но мотоциклист опустил стекло, чиркнул большим пальцем в районе собственного горла, добавляя знаком, что разговор предстоит очень важный, и на ревущем мотоцикле унесся вперед.

– Что за ерунда? – недовольно произнес в пространство Никон. – Весь режим ломает.

– А может, не поедем…

– Ну да! Балу тебя в землю вобьет! Да и перед пацанами хреново будем выглядеть. Вместе на мокрое пошли, бабло за это получили. Чего теперь менжеваться? Теперь мы, как все, этим делом повязаны. Давай, погнали назад. Мне еще надо успеть для матери в аптеку забежать.

Никон мельком глянул на часы и затрусил в обратную сторону, туда, где виднелись стеклянные фасады нового спорткомплекса. Ворон нахмурился, но побежал следом. Он-то прекрасно знал, о чем будет базар у Балу на даче.

К шести часам вечера к забору из красного облицовочного кирпича стали одна за другой подъезжать машины. «Двенадцатые», «БМВ» 80-х годов, новые «Форды», «Рено». Братва собиралась, выпендриваясь друг перед другом новыми спойлерами, аэрографией на капоте, хромированными литыми дисками. Казалось, никто особенно не торопился. Все были в своем кругу, в привычной среде. Здесь все имело значение, если оно круче, если больше понтов.

Небритый тощий мужик в майке и с удочками, привязанными к велосипеду, испуганно съехал с тропы и постарался обойти кодлу стороной. Заглядевшись на парней, он чуть не наехал передним колесом на еще одного, выходящего из-за деревьев и застегивающего ширинку на джинсах.

– Ты, чухан! Куда прешь, урод? Не видишь?

Мужику отвесили пендаля, и он грохнулся через велосипед на землю. Около машин раздался хохот зрителей. Тот, что вышел из леса, с самодовольным видом выпятил грудь.

– Устроили бомжатник рядом с домом приличного человека, – с усмешкой заявил он. – Пройти нельзя!

Постепенно все втянулись во двор, где дымил большой мангал, а рядом на цепях висела овальная тарелка-барбекю. От жарившегося мяса исходил аппетитный дух. Галдеж усилился, когда из привезенных сумок и пакетов стали выставлять банки и бутылки пива.

Разговор крутился вокруг ежедневных, не очень интересных событий. Кочетковский район примыкал с одной стороны к Ставрополью, а с другой – к Романовскому району своего края. Кто-то начал рассказывать, как в Ставрополье назначили нового начальника ГИБДД. И как рядовые инспектора боялись первое время брать «на лапу». А потом, тут рассказчик заржал, начальство наехало на подчиненных по полной! Прошел почти месяц, а они ему бабки не несут и не несут. И он всех наказал! И потребовал, чтобы в следующем месяце вдвое больше принесли. И тариф установил. Один знакомый командир роты ДПС почесал в затылке да и придумал. Он стал каждую неделю собирать со своих подчиненных то на канцтовары, то на оргтехнику, то на день рождения командиру батальона, а потом начальнику РУВД. Кто-то на него капнул. Начальство подсчитало, и получилось, что командир роты в месяц поимел больше какого-то полковника. И его сняли. Теперь стоит бедолага за городом с палкой и дальнобойщиков трясет.

Когда было почти все съедено и выпито, когда тарелки из-под мяса наполнились окурками, медведеподобный хозяин дома, который и имел кликуху Балу, наконец заговорил о делах.

– Так, братаны. Глядеть в оба, рот держать на замке. Похоже, наезжать на нас собрались. Только никто ничего толком не знает, и если кто-то не сболтнет лишнего, то хрен что докажешь! Не в курсе мы, и точка!

– А откуда ветер-то подул? – спросил кто-то.

– Не знаю пока, но выясню, – проворчал Балу. – Откуда-то со стороны все пошло. Луку взяли, в СИЗО сидит. Но Лука калач тертый, его без хрена не съешь. Лука не расколется, а больше никто и знать-то не может. Я думаю, что этим все и закончится.

– А если Лука нас сдать захочет?

– А на хрена ему нас сдавать? – повысил голос Балу. – Ты базар-то фильтруй. Лука – это же Лука! Да и нет ему резона на себя мокруху брать. Он же по-любому пойдет как организатор. Оно ему надо, пожизненное зарабатывать? Да еще на пересылке его же и дружбаны Гасана порежут. Нет, пока доказательств нет, его хрен к стенке прижмешь. А их нет.

– Все ясно, – загалдели братки, – нас там не было, ничего не знаем, ничего не слышали. Надо, чтобы каждый себе алиби придумал.

– А с какого перепугу вообще на нас подумают? Романовский район вон где, а мы вон где. Какого нас-то приплетать?

– Нормально все! Главное, чтобы никто из нас не сболтнул. Здесь все вот и…

– А Ворон где? Никон, а Ворон где? Я же вам обоим передавал сегодня!

За гвалтом не ощущалась тревога, а лишь безудержная удаль распаленных пивом, не отягощенных интеллектом мозгов. А потом распахнулась калитка, и несколько человек с серьезными лицами вошли во двор. Гвалт чуть поутих, но когда через кирпичный забор со всех сторон стали прыгать крепкие парни в черных масках, столы и стулья полетели в разные стороны. Настроение в компании изменилось. Переход от самодовольного сытного пиршества к агрессивному состоянию был так быстр и, главное, привычен, что у стороннего наблюдателя он не вызвал бы изумления.

Все было гармонично и даже где-то закономерно. Те, что вошли и попрыгали через забор, были не особенно настроены на разговоры. Наверное, они задали бы пару вопросов, а то и больше, если бы их встретили как-то иначе. Но встретили их матерщиной и стволами. И незваные гости стали сразу стрелять. Короткие очереди, частые гулкие пистолетные хлопки. На траву летела посуда, опрокинутые столы. Кто-то упал прямо на мангал, заорал жутким голосом, но спину ему разорвала короткая очередь. И он так и остался лежать животом на углях, распространяя вокруг тошнотворный запах горелого мяса. Это был уже не запах шашлыка, потому что человечина в огне пахнет совсем не так, как свинина или баранина.

Через пару минут все было кончено. Окровавленного Балу выволокли из-под лестницы, ведущей на просторное патио у главного входа в дом. Обгоревший труп сбросили с мангала, а Балу коротко объяснили, что он может быстро и спокойно умереть, если скажет, где спрятан кейс с товаром. А если не скажет, то умирать он будет до тех пор, пока на углях вместо шашлыка ему не поджарят сначала одну ногу, потом вторую, потом руки и яйца. Корчась в страшных муках, Балу сделал свой выбор. Пуля в животе и пуля в легких все равно не оставляли ему шансов выжить. Даже если его сейчас и повезут за сто верст в хирургическую клинику. И он назвал место. Последний выстрел в голову за ухом прекратил его страдания. Последнее, что увидел Балу, – это то, как Ворон бочком проходил вдоль забора и старался не глядеть на своего мертвого главаря и на своего дружка Никона, лежавшего раскинув руки и ноги.

Сергей Сергеевич Кадашкин сидел в машине и рассматривал содержимое кейса. Плотно набитые пакеты лежали ровными рядами. Все было на месте. Однако тень недовольства блуждала на смуглом лице, и непослушные неопрятные волосы топорщились сейчас как-то по-особенному.

– Что он вам еще рассказал? – потребовал Кадашкин.

– Да мы особенно и не спрашивали, – усмехнулся Черепанов. – Попросили вернуть кейс, он вернул. Ну, и… отмучился без лишних разговоров.

– Без лишних? – свирепо глянул Сергей Сергеевич. – Это ты решил, что они лишние?

– Не надо, Сергеич! – тихо, но веско сказал Черепанов. – При парнях моих не надо. Наедине можешь крыть меня как хочешь. И какие тебе еще нужны вопросы? Падла из его бригады полный расклад нам дала. Луку он сдал, про кейс тоже в конце сказал. Без этого Балу могли бы найти. Все, кто там был, все при делах, за что и положили их. Можешь отчитаться перед иногородними, что все наказаны, товар возращен.

– Им наш товар по одному месту! Им расклад нужен и бабки!

– Товар есть, можем и бабки теперь вернуть. Никто не внакладе.

– Наследил ты там, как сапогами в чистой хате после свинофермы! Куда торопился? Почему так грязно сработал? Стрельбу, как на войне, поднял, вся округа слышала! Гора трупов с огнестрельными ранениями. Ногами натоптали, машинами наследили. Своих сколько потерял?

– Двоих. Двое раненые.

– Хоронить не додумался?

– Обижаешь, Сергеич! Я тебе что, сосунок? Раненых в закрытые палаты к Кузенкову положил.

– Он мне уже доложил. Сказал, что легко отделались. Так, в чужом районе наследил, значит, будь добр сам своим бойцам алиби обеспечить. Чтобы комар носа не подточил!

– А чего бояться-то? У нас все схвачено, везде свои люди.

Кадашкин не ответил. Он захлопнул кейс и бросил его на пассажирское сиденье.

– Не расслабляйся, Череп, – сказал он, включая зажигание. – Состояние успокоенности часто приводит к беспечности. Проследи, чтобы все сделали правильно. Пусть родственники твоих убитых начнут беспокоиться, в полицию пусть обратятся. Ты сам не суйся, не наводи на мысли, что они с тобой могли быть. И так уже слухи ходят про «черепановских». Не видел, не знаешь и лично не знаком.

Кадашкин, несмотря на суровый тон, в глубине души был очень доволен. Главное, что товар вернули в целости и сохранности. Теперь очень много проблем снимется само собой. Теперь можно не волноваться, собрать все деньги, какие есть, и заплатить поставщикам. А все эти разговоры на тему «кто за Гасана ответит» не больше чем фразы.

Черепанова пожурил для острастки, чтобы не зарывался, хотя бояться нечего, пока у руля стоит Остапенко. У него связи в краевом правительстве и в МВД и еще выше. Кто-то на днях удачно пошутил, что губернатора края легче посадить, чем Остапенко. Вот и ворота его дома. А чья это машина? А, господин подполковник приехал! Кадашкин плавно въехал во двор и пристроил свою машину у газона. Остапенко с Жондаревым прогуливались вдоль забора и о чем-то оживленно беседовали. «Ну-ну, – подумал Кадашкин, – сейчас я вам настроение подниму, стратеги». Он подхватил кейс с переднего сиденья и вышел на дорожку из дорогого тротуарного камня.

– На этот счет я и не сомневался, – с показным равнодушием сказал Жондарев, когда они уселись в резной беседке у дальней стороны бассейна. – Значит, разобрались со злодеями? Ну и хорошо. А с Лукой, этим приятелем Белозерцева, который в СИЗО сидел, несчастье случилось. Сердце слабое оказалось.

– Туда ему и дорога, – сказал Остапенко. – Ладно, будем считать, что этот вопрос мы закрыли. Осталась, Сергей Сергеевич, твоя протеже – Садовская.

– Да-а? – вскинув брови, весело произнес подполковник и уставился на Кадашкина. – Вон даже как? И что, хороша собой дамочка?

– Михаил Иванович изволят шутить, – напряженным голосом сказал Кадашкин. – Я всегда подбираю специалистов на работу в наш легальный бизнес. Там все ведущие и главные специалисты – мои ставленники. А с Садовской у нас одна-единственная проблема – она могла быть свидетельницей смерти Белозерцева.

– Во-первых, не смерти, а убийства, – поправил Жондарев, продолжая улыбаться. – Извините, предпочитаю точность формулировок. А во-вторых, не могла быть, а именно была свидетельницей убийства. Что бы вы там ни говорили, а она была в машине Белозерцева, провела с ним вечер, и он не для своего удовольствия поперся поздно вечером на строительство коттеджа. Он туда ее повез, показывать, хвалиться.

– Он мог высадить ее около дома и поехать по пьянке разбираться со сторожем. Ведь сторож выпивал на службе, так? – не унимался Кадашкин.

– Мог, – легко согласился подполковник. – Только вы, Сергей Сергеевич, забываете, в каком ведомстве я служу. Я ведь обладаю полной информацией с места преступления. Даже большей, чем следователи прокуратуры, потому что эту информацию я отфильтровал. Следы ее каблучков на земле мои люди нашли. И ведут они прямо со стройплощадки за ближайшие кусты. Кроме того, в лаборатории провели анализ слюны с фильтров окурков ее сигарет. Они оказались в пепельнице машины Белозерцева. А еще в машине на заднем сиденье осталась шикарная роза. Кто-то укололся об один из шипов. След крови мы тоже сравнили, и кровь эта ее.