Чтение онлайн

После ареста Винченцо Синагра пережил многое: и тюрьму Уччардоне, и психиатрическую лечебницу, и что самое страшное — угрызения совести. Он никак не мог забыть удивленный взгляд Диего перед тем, как тот упал в соленую морскую воду. Винченцо решил, наконец, что даст показания против семьи хотя бы для того, чтобы искупить свою вину перед родственниками десятков погибших людей. Он был готов рассказать все, что знал, показать жуткие места захоронений жертв мафии, но при этом иметь дело только с одним следователем, известным своей неподкупностью, главным врагом Баклажана, с Джованни Фальконе, благодаря которому угодили за решетку многие видные члены мафии, а их имущество было конфисковано.

Конечно, конфискация имущества являлась для Маркезе самым болезненным ударом: ведь благодаря торговле наркотиками большинство мафиози имели немало роскошных вилл на Сицилии и даже за границей — в Испании и Латинской Америке. А Фальконе удалось так надавить на парламент, что тот единогласно проголосовал за принятие закона о конфискации имущества торговцев героином, мафиози и их сообщников.

Винченцо Синагра сам слышал, как Баклажан отдавал приказ убрать Фальконе во что бы то ни стало, однако судья был столь умен, что мафиози не удавалось даже толком уследить за его передвижениями. Естественно, что Винченцо испытывал чувство уважения к человеку, который не только довел до истерики могущественных Маркезе и Греко, но и каждый раз виртуозно уходил от подосланных к нему убийц. Только с ним можно иметь дело — решил Винченцо Синагра, тем более что ему предстояла очная ставка с крайне опасным человеком. Тот был адвокатом.

Этот адвокат, Сальваторе Каракане, по иронии судьбы в этот последний мартовский день входил в кабинет Фальконе в наручниках. Он был просто в бешенстве. Еще бы, ему семья Корсо дей Милле доверила защиту этого ублюдка, а тот выдвинул против него обвинение в связи с преступным кланом. Поэтому Каракане, едва сдерживаясь, начал разговор первым.

«Я хочу услышать сам от господина Синагры все эти гнусные наветы. Уверен, что он хочет опорочить то, что всю жизнь для меня было свято — честное имя адвоката. Всю жизнь я посвятил своей профессии и не желаю, чтобы моя благородная деятельность была извращена». — «Хорошо, я повторю, — твердо сказал Винченцо. — С господином Каракане я познакомился у своего брата Грозы и Лиса, члена клана Корсо дей Милле. Каракане работал исключительно на эту семью, получая гонорары, которые никогда специально не оговаривались, однако известно, что они являлись весьма солидными. Я часто провожал Грозу и Лиса к кабинету Каракане, а потом ждал, когда они освободятся. Адвоката мафии уличить трудно, я знаю, тем более что они говорят на особом жаргоне, полунамеками со скрытым смыслом. Конечно, я понимаю, что многое мне неизвестно, но могу сказать точно, что господина Каракане постоянно принимали на вилле Филиппо Маркезе как хорошего друга. Господин Маркезе и господин Каракане имели привычку часто прогуливаться вместе».

«Ерунда! — возразил Каракане. — Когда я приезжал однажды на виллу Маркезе, то исключительно по вызову его супруги». — «Я никогда не встречал супругу Филиппо Маркезе. Встречи Каракане и Маркезе проходили часто, и случайностью их назвать трудно», — отвечал Винченцо. «И все же этого недостаточно для обвинения», — заявил Каракане. — «Этот человек обещал защищать меня, когда я попал в Уччардоне, — сказал Винченцо. — Мой брат Гроза много рассказывал о нем и говорил: “Это — один из нас, то есть мафиози”».

Он вспомнил свои первые дни в Уччардоне. За преднамеренное убийство Винченцо и Грозе положено было находиться в изоляции, однако для «людей чести» это слово не означало ровным счетом ничего, и они могли свободно общаться друг с другом, когда им вздумается. В первые же дни их навестили посланники от хозяина, сказав всего одну фразу: «Ведите себя спокойно и не делайте глупостей; тогда о вас позаботятся. Особенно ты, Винченцо. Как ты мог бросить пистолет? Да и ты, Гроза, надо было лучше инструктировать своего брата». — «Верно, осторожность нам не помешает, — сказал Гроза Винченцо после их ухода. — В Палермо становится все жарче. Я слышал, что Баклажан отдал приказ убрать одного врача, который осмелился идентифицировать отпечаток пальца, принадлежавший одному из его родственников». Винченцо молчал.

«Да, а самое главное, что нам велели… — начал Гроза. — Мы с тобой должны симулировать сумасшествие. Так хочет Дядюшка. Он говорит, только в этом случае можно будет попытаться что-то для нас с тобой сделать». — «Я не хочу, — возмутился Винченцо. — Я не сумасшедший». — «Ты просто дурак, — злобно прошептал Гроза. — Теперь тебе все равно некуда деваться, поэтому будешь говорить все, что тебе велят. Теперь на каждом допросе у следователя ты забудешь все фразы, кроме одной, идиотской: будешь говорить только „Я хочу на рыбалку“». При этих словах Винченцо снова замутило при воспоминании о соленых темных волнах палермской гавани, куда они с братом так часто сбрасывали трупы, и об удивленных глазах Диего, упавшего лицом в воду, сразу покрасневшую от крови. «Ну а ты что будешь говорить?» — спросил он мрачно. «Я хочу на рыбалку», — сказал Гроза.

Естественно, что подобное упорное поведение привело к кардинальному изменению режима содержания этих двоих заключенных. Гроза знал и раньше, что у мафиози подобные случаи нередко практиковались. Заключенных «людей чести» помещали в психиатрическую лечебницу, а потом отпускали с диагнозом какого-либо тяжелого мозгового заболевания.

Но для Винченцо целыми сутками находиться в положении привязанного к кровати умалишенного, да еще в обществе брата, который раздражал его своим неуместным оптимизмом, было невыносимо. К тому же теперь у него уже и в самом деле начали проявляться признаки депрессии, усилившиеся от постоянных мыслей об убитом на его глазах друге. Эти кадры убийства то быстро, то замедленно прокручивались в его голове, и в конце концов он все больше и в самом деле начинал походить на сумасшедшего. Время от времени на них приходил посмотреть Джованни Бонтате, тот самый, кого прозвали Каином за деятельное участие в убийстве собственного брата. Он каждый раз советовал держаться и говорил, что у братьев Синагра иного выхода просто не существует. Каин, ярый сторонник корлеонцев, успел за время пребывания в лоне этого клана проявить себя настолько лояльным, что его в конце концов назначили преемником капо Санта-Марии ди Джезу.

В тюрьме, как говорил Гроза, это событие тоже было должным образом отмечено реками шампанского и тостами за здоровье нового «крестного отца».

А «крестный отец» тем временем был весьма насторожен поведением Винченцо Синагры. Однажды он подошел к нему, как обычно, привязанному к кровати, и тихонько произнес:

«Я принес тебе бритвенные лезвия. Сегодня же ты должен порезать себя, чтобы все окончательно поверили в твое сумасшествие». — «Нет, этого я делать не стану», — возмутился Винченцо. «Не станешь, я лично тебе отрежу голову этим самым лезвием», — по-прежнему тихо отозвался Джованни, но взгляд у него стал таким свинцово-тяжелым, что несчастный Винченцо поверил: он действительно сделает это.

«Гроза, ты мне всю жизнь испоганил!» — крикнул Винченцо после того, как разгневанный капо удалился. «Все будет нормально, — равнодушно откликнулся Гроза. — Поверь Дядюшке; он сделает так, как надо». — «Я больше не хочу изображать психа! — в отчаянии сказал Винченцо. — Я не стану этого делать, и тебе я больше не верю. Никакому твоему Дядюшке нет до нас никакого дела. Интересно, как ты думаешь, почему этот хваленый адвокат Каракане ни разу не пришел к нам? Да просто потому, что мы сделали то, что от нас требовалось, а сейчас больше просто не нужны. И не надо мне рассказывать о трудностях войны. Я никому больше не верю».

Теперь же, глядя в самодовольные глаза адвоката Каракане, который должен был вести его дело, Винченцо с чувством непонятного удовлетворения произнес: «Вам не хватает доказательств для обвинения? Я сейчас предоставлю их вам. Мне известно, что господин Каракане состоит в сговоре со многими заключенными. Особенно часто он передает им пакетики с героином». — «Наглая ложь! — возмутился Каракане, поскольку на этот раз обвинение было очень серьезным. — За ложь, как известно, Господь наказывает». Винченцо в ответ только усмехнулся: «Вы можете не угрожать мне, господин Каракане. Умереть я не боюсь, я даже хочу этого. Просто я умру не один, а постараюсь, чтобы многие из вас оказались там, где им положено, — в тюрьме. Мне всегда было отвратительно то, что я делал, но теперь я в первый раз чувствую себя свободным и горжусь этим».

Джованни Фальконе решил помочь Винченцо. «Вы можете как-нибудь доказать, что господин Каракане принадлежал к мафии?» — «Да, — ответил тот. — Филиппо Маркезе говорил мне, что этот адвокат — один из наших. И кроме того, сказал тогда Маркезе, отец господина Каракане был его “крестным отцом”; за ним числилась территория около площади Торрелунга». — «Как ты смеешь упоминать доброе имя моего отца!» — закричал, уже не сдерживаясь, Каракане. «А что, — невозмутимо произнес Фальконе. — На этой территории в 50-е годы действительно хозяйничал Пьетро Каракане. А посему, господин адвокат, будем считать, что ваша виновность практически доказана».