Чтение онлайн

Когда адвоката, а теперь уже подсудимого Каракане увели, Фальконе попросил Винченцо рассказать о деятельности ужасной семейки Корсо дей Милле. Известно, что его отчет занял 300 страниц. Винченцо рассказал обо всех убийствах, при которых присутствовал лично или же о тех, о которых ему было только известно. Он послушно приводил полицейских в места совершения преступлений, показал комнату, в которой так часто Башмачок и Баклажан лично убивали людей. В этой комнате карабинеры обнаружили окровавленную веревку (причем дальнейшая экспертиза показала, что это была кровь, как минимум, трех человек) и несколько пакетиков с героином.

Единственным препятствием, с которым сталкивалось правосудие при работе с Винченцо Синагрой, были имена. Дело в том, что молодой человек многих знал в лицо, но ему были известны лишь их прозвища, но не настоящие имена. Проблема идентификации вставала и в том случае, когда Винченцо описывал преступления. Экспертиза подтверждала его слова, но имена большинства жертв он просто не знал. Кроме того, даже опытный человек с трудом мог бы ориентироваться в запутанных связях между сицилийскими кланами, которые так причудливо переплетались при помощи браков или крестин. Подобные связи могли удваиваться, а то и утраиваться, в результате чего принадлежащие к одной и той же семье люди зачастую носили разные фамилии.

Например, Винченцо очень долго не мог идентифицировать безумного маньяка Башмачка, хотя часто с ним встречался. Дело в том, что Гроза сказал, что этот человек правая рука Маркезе и зовут его Джованни. Почему Гроза решил назвать Пино Греко именем его брата Джованни, представлявшего полную его противоположность и смертельно ненавидевшего его, непонятно. Вполне может быть, что Гроза таким образом просто шутил. Он не мог не знать, что Джованни Греко, кузен Пино, был ближайшим другом Сальваторе Инцерилло, убитого корлеонцами. Самого Джованни объявили вне закона, после чего его же родственник Микеле Греко отдал приказ об уничтожении ближайшего окружения Джованни.

Отчаявшийся Джованни в канун Рождества 1982 года попытался устроить засаду на Пино. «Это будет самое несчастливое Рождество в его жизни», — сказал он. Однако кузену Башмачка не повезло, и тот чудом избежал расставленной ловушки: сумел удачно улизнуть во время перестрелки между сообщниками Джованни и своей командой. Однако, зная ужасный нрав Пино Греко, можно было предполагать, что подобного поступка он не простит не только кузену, но даже людям, жившим на земле, где произошла эта битва в своем роде.

«Я сделаю перерасчет Чакулли», — заявил Пино Греко, после чего последовала карательная операция. Не зная, кто именно мог оказать помощь Джованни, Башмачок силой высылал тех, кто хоть немного казался ему подозрительным. Если же кто отказывался покидать дома, команда Пино Греко начинала попросту замуровывать дом вместе с хозяином. «Если хотят быть заживо погребенными — я только за», — небрежно сказал Башмачок. В руках следователей однажды оказалась записка того времени, написанная самим Пино Греко. «Дорогой, я даю тебе месяц на то, чтобы ты вместе со своей семьей убрался как можно дальше от Чакулли. Еще в течение года ты можешь распродавать свое имущество, но если через месяц ты все еще будешь находиться в Палермо, значит, сам напросишься на большие неприятности».

Перерасчет Чакулли.

Собственно, Пино Греко с огромным удовольствием убил бы прежде всего самого Джованни, но добраться до него все никак не мог. А вместо этого он с настойчивостью, достойной лучшего применения, уничтожал всех, с кем Джованни связывала дружба. Его свирепость не знала пределов, и после изгнания Джованни в разных концах Италии было зверски убито не менее 20 человек: их резали ножами, сжигали, душили — и молодых людей, и стариков…

Родственники погибших при перерасчете Чакулли.

Таким образом, никакого ужасного Джованни Греко, о котором рассказывал раскаявшийся Винченцо Синагра, полицейские не знали, а потому долгое время пребывали в полном замешательстве, пока наконец одному из следователей не пришла в голову простая мысль — показать Винченцо альбом с фотографиями. И только тут Фальконе смог свободно вздохнуть, потому что теперь они знали, кто есть кто. Во всяком случае, этого загадочного Джованни Винченцо узнал сразу. «Пино Греко, глава Чакулли, — подытожил следователь. — Вот кого, значит, звали Башмачком». Он посмотрел в окно, где ласково голубело весеннее солнце, и подумал, что, возможно, признания этого молодого человека ознаменуют конец времени убийств, потому что он должен быть, потому что за преступлением непременно должно следовать раскаяние…

Этот пожилой бледный человек в темных очках, закутанный в плед, словно его знобило, привлекал взгляды всех пассажиров рейса авиалайнера, летящего из Рио-де-Жанейро в Палермо. Время от времени этот человек поднимал руку к горлу, словно его тошнило, а на лбу поблескивали капли холодного пота. Самым же странным было не это, а то, что пассажира сопровождали не менее десяти одетых в штатское полицейских, которых, однако, сразу выдавали пистолеты.

Бледный человек относился к тем, кто с первого взгляда невольно вызывает к себе уважение. В его лице было нечто напоминающее латиноамериканского индейца, но, возможно, таким оно стало после ряда пластических операций. Когда-то он гордился своим лицом, таким мужественным благодаря высоким скулам и немного выдающемуся подбородку, но теперь ему было вообще ни до чего. Он стал тенью самого себя — тот, кого знали на Сицилии как Томмазо Бускетту, а друзья называли Доном Мазино. Когда-то самоуверенность этого «босса двух континентов» не знала границ. Он имел на это право. Он доказал своей жизнью, что имеет репутацию «орудия 90-го калибра»: если он вступал в дело, то уже одно его присутствие обеспечивало как моральную, так и мощную огневую поддержку.

Когда-то он с гордостью сказал одному из слишком назойливых журналистов: «Вы хотите знать, не отношусь ли я к мафиози? Я отвечу. Если вы полагаете, что мафиози — это человек, не зависящий ни от кого и обладающий врожденным чувством собственного достоинства, тогда я — мафиози». И вот теперь он направлялся на родину не по своей воле, пристегнутый к креслу наручниками, обвиняемый в торговле наркотиками и навсегда сломленный обрушившимися на него несчастьями, хотя, казалось, за свою непростую жизнь он успел привыкнуть ко многому.

Томмазо Бускетта покинул Палермо в самый критический момент, когда только начиналась многолетняя война кланов. Из-за океана он узнавал о том, как гибли на этой войне его лучшие, самые преданные друзья, первыми из которых стали Стефано Бонтате и Сальваторе Инцерилло. Но Бускетта твердо решил начать новую жизнь. В Бразилии он вел очень скромный образ жизни. Поговаривали, что его состояние огромно, но если это было так, значит, Томмазо исхитрился его отлично спрятать, и ни один следователь впоследствии не нашел практически ничего.