Кризис и Левиафан. Поворотные моменты роста американского правительства
Шрифт:
Экономисты начинают понимать, что ответ – «нет». По словам Амартии Сена, «чисто экономический человек – это практически социальный идиот». Сен убеждает сторонников функции полезности «разработать более продуманную конструкцию». Дуглас Норт недавно высказался в том же духе: «Индивидуальные функции полезности куда сложнее, чем простые допущения, на которые опирается неоклассическая теория. Задача социолога расширить теорию так, чтобы та предсказывала, когда люди будут действовать подобно безбилетникам, а когда – нет. Без расширенной теории мы не сможем объяснить множество вековых изменений, инициируемых и осуществляемых в результате деятельности больших групп» [92] . Это верно. Но чем заменить традиционный анализ?
92
Amartya K. Sen, „Rational Fools: A Critique of the Behavioral Foundations of Economic Theory,“ Philosophy & Public Affairs 6 (Summer 1977): 336; North, Structure and Change, p. 46. Амира Гроссбард-Шехтман (Amyra Grossbard-Shechtman) отмечает, что «экономисты, вообще говоря, понимают, что функции полезности должны включать биологические и культурные факторы, но исследование этих факторов они оставляют ученым таких дисциплин, как психология, биология или антропология. В принципе такое разделение труда может оказаться эффективным, но на практике работы с использованием действительно междисциплинарного подхода крайне редки» (из рецензии на Microeconomics and Human Behavior: Toward a New Synthesis of Economics and Psychology by David A. Alhadeff, Journal of Economic Literature 21 (June 1983): 553–554. См. также рецензию Роберта Дорфмана (Robert Dorfman)на George Stigler, The Economist as Preacher and Other Essays by (Journal of Economic Literature 22 (March 1984): 105) и James E. Alt and K. Alec Chrystal, Political Economics (Berkeley: University of California Press, 1983), p. 7).
Норт утверждает, что избежать аналитического тупика поможет понимание идеологии. «Ее фундаментальная задача, – заявляет он, – зарядить массы энергией, чтобы они начали вести себя противно простому, гедонистическому, индивидуалистическому подсчету издержек и выгод. Это главный пункт всех идеологий, потому что без такого поведения невозможно ни удержать существующий порядок, ни разрушить его» [93] . Это наблюдение подсказывает способ согласовать экономическую теорию с политическими фактами, но не рассеивает туман иррациональности над политической деятельностью масс, поведение которых и было причиной современного роста государства – либо напрямую, либо через последующую ратификацию органами власти.
93
North, Structure and Change, p. 53. Буквально о том же говорит Сартори, когда характеризует «идеологическую политику» как «ситуацию, в которой шкала полезности каждого агента изменена идеологической шкалой». См.: Sartori, „Politics, Ideology, and Belief Systems,“ p. 410. Сходное замечание делают Brian Barry, Sociologists, Economists, and Democracy (Chicago: University of Chicago Press, 1978), pp. 39–40; Albert O. Hirschman, Essays in Trespassing: Economics to Politics and Beyond (New York: Cambridge University Press, 1981), pp. 239–240; idem, Shifting Involvements: Private Interest and Public Action (Princeton, N.J.: Princeton University Press, 1982), pp. 85–90.
Должны ли мы заключить, что историческая последовательность великих событий есть результат иррационального поведения, т. е. что действия, вдохновленные идеологией, и иррациональные действия – лишь разные названия одних и тех же явлений? Думаю, нет. Напротив, я полагаю, что мы можем модифицировать функцию полезности и связать ее с идеологией таким способом, который в то же время сделает ее психологически правдоподобнее и уберет тень, которую отбрасывает на массовую политическую деятельность давнее подозрение в иррациональности [94] .
94
Рассел Хардин выступил против этого подхода, названого им «модифицированной теорией коллективной деятельности». Russell Hardin, Collective Action p. 14. Но после того, как в самом начале он его отмел, он признал его в превосходной главе 7 (с. 101–124), которая неизвестно зачем получила оправдывающееся название «Внерациональные мотивации» („Extrarational Motivations“). Нет разумных оснований для того, чтобы считать стремление людей к так называемым неэкономическим целям иррациональными или внерациональными. Быть рациональным значит соотносить средства и цели. Природа целей ничего не говорит нам о том, рационально ли стремление к ним. Глубокие соображения о рациональности см.: Sen, „Rational Fools,“ pp. 342–344; Jon Elster, Sour Grapes: Studies in the Subversion of Rationality (Cambridge: Cambridge University Press, 1983), esp. pp. 1—42. То, что я называю рациональностью, соответствует «узкой» рациональности Элстера. То, что Элстер называет «широкой» рациональностью, лучше бы назвать иначе.
Вспомним, что идеологии выполняют четыре функции: познавательную, эмоциональную, программную и сплачивающую. Не будь этой четвертой функции, у нас не было бы оснований определять идеологию как основу рационального участия в массовой политике. В этом случае идеология позволяла бы нам воспринимать и истолковывать социальные явления, давать им нравственную оценку и заключать, что определенные политические позиции или движения заслуживают поддержки. Но и тогда отсутствовала бы личная заинтересованность в участии в любых политических акциях. Чтобы рационально участвовать в массовых политических акциях, следует рассчитывать на выгоду от этого участия. Сплоченность, четвертая функция идеологии, и есть та самая выгода.
Если бы функцию полезности индивида постулировали экономисты-неоклассики в привычном для них духе, сплоченность оказалась бы бесполезной – «экономический человек» заботится только о собственном потреблении экономических товаров и услуг. Но, разумеется, в реальности большинство людей ценят и другие вещи. Одним из важнейших источников чувства благополучия является представление человека о самом себе, то, что я буду называть его самовоспринимаемой идентичностью. Рассел Хардин приводит пример молодого американца, живущего в 1943 г., который «должен пойти в армию, потому что участие в войне было самым важным испытанием для его поколения мужчин. Не стоит оценивать издержки и выгоды его выбора – этот выбор слишком принципиален, чтобы заботиться об издержках и выгодах… здесь дело в том, чтобы быть мужчиной своего поколения». Имея в виду такого рода поступки, Ричард Остер и Моррис Силвер призвали экономистов и других обществоведов понять, что «уровни удовлетворенности индивидов зависят от того, в какой степени они в собственном восприятии соответствуют определенным идеальным типам (или образам)» [95] . Не обязательно, чтобы идентичность, как в примере Хардина, имела настолько абсолютный приоритет, который заведомо исключает все компромиссы с экономической стороной жизни. Для целей данного утверждения достаточно признать идентичность одной из переменных функции полезности [96] .
95
Hardin, Collective Action, p. 109; Richard D. Auster and Morris Silver, The State as a Firm: Economic Forces in Political Development (Boston: Nijhoff, 1979), p. 50.
96
Джон Элстер пишет: «…мое представление о самом себе вовсе не добродетель: оно есть то, что определяет, что считать добродетелью». Он добавляет, однако, что здесь мы вступаем на «зыбкую почву, где лучше избегать притязаний на ложную точность», потому что у нас нет «адекватной понятийной схемы для работы с такими вещами». См.: Jon Elster, „Rationality, Morality and Collective Action,“ неопубликованная лекция, прочитанная под эгидой фонда George Lurcy, University of Chicago, May 1984, p. 29. Сравни его предположение, что идентичность личности может являться всего лишь «побочным продуктом» в «Sour Grapes» (с. 93, 100, 107–108). Есть любопытная аналитическая идея (Sen, „Rational Fools,“ pp. 337–341), включающая метаранжирование, т. е. ранжирование рангов предпочтений (или функций полезности), возможно, в связи с принадлежностью к определенной группе или с идеологическими убеждениями. См. также: Albert O. Hirschman, „Against Parsimony: Three Easy Ways of Complicating Some Categories of Economic Discourse,“ American Economic Review 74 (May 1984): 89–96. Хиршман (с. 92) ссылается на предложение Алессандро Пицорно, согласно которому участие человека в коллективной деятельности следует рассматривать как «вклад в личное и групповое чувство идентичности». Дополнительное обсуждение метапредпочтений (metapreferences) см.: Hirschman, Shifting Involvements, pp. 68–71.
Люди обретают и поддерживают свои идентичности в рамках групп: сначала в семье, потом в разных первичных и вторичных референтных группах [97] . Тибор Скитовски заявляет, что «желание принадлежать к группе, утверждение и укрепление своего членства в ней – глубоко укорененное и очень естественное побуждение, свойственное не только человеку и возникшее раньше него, объяснимое самым базовым из побуждений, желанием выжить» [98] . Хотя социобиологический редукционизм Скитовски не бесспорен, стремление принадлежать группе не вызывает сомнений. Виды групп, к которым хочет принадлежать индивид, определяются тем, какого рода личностью он хочет быть, и для обычного человека это вопрос первостепенной важности. Люди страстно желают поддержки, которую дает принадлежность к тем, кого они считают «своими». В отсутствие такой принадлежности и участия в решении стоящих перед группой общих задач люди чувствуют себя отчужденными и подавленными [99] .
97
Murray Webster, Jr., Actions and Actors: Principles of Social Psychology (Cambridge, Mass.: Winthrop, 1975), pp. 377–396; Elisha Y. Babad, Max Birnbaum, and Kenneth D. Benne, The Social Self: Group Influences on Personal Identity (Beverly Hills, Calif.: Sage, 1983); Peter L. Berger and Thomas Luckmann, The Social Construction of Reality: A Treatise in the Sociology of Knowledge (Garden City, N.Y.: Anchor Books, 1967), pp. 131–132, 173–174; Erik H. Erikson, „Identity, Psychosocial,“ International Encyclopedia of the Social Sciences 7 (1968): 61–63; Muzafer Sherif, “Self Concept,“ ibid. 14: 150–159; Tamotsu Shibutani, „Mead, George Herbert,“ ibid. 10: esp. p. 86; Lane, „Political Personality,“ ibid. 12: 17; Murray Edelman, The Symbolic Uses of Politics (Urbana: University of Illinois Press, 1964), pp. 84–87.
98
Tibor Scitovsky, The Joyless Economy: An Inquiry into Human Satisfaction and Consumer Dissatisfaction (New York: Oxford University Press, 1976), p. 115. См. также: Wilhelm R"opke, A Humane Economy: The Social Framework of the Free Market (Chicago: Henry Regnery, 1971), p. 91. Согласно социологу Амитаи Этциони, «индивидуумы функционируют как члены социальных групп, а это значит, что они эмоционально привязаны друг к другу, и эти связи дополняются когнитивными и нормативными узами… Чем шире масштаб организации, тем сильнее и глубже ее воздействие на своих членов» [здесь масштаб означает «число социальных областей, в которые проникла организация»]. Amitai Etzioni, „Societal Turnability: A Theoretical Treatment,“ in The Economic Consequences of Reduced Military Spending, ed., Bernard Udis (Lexington, Mass.: Lexington Books, 1972), p. 362.
99
Sherif, „Self Concept,“ p. 154; Babad, Birnbaum, and Benne, Social Self, esp. pp. 236–237; Peter L. Berger, Brigitte Berger, and Hansfried Kellner, The Homeless Mind: Modernization and Consciousness (New York: Vintage Books, 1974), esp. pp. 74–79. где I обозначает степень, в какой, по мнению самого человека, его идентичность соответствует нормам выбранной им (или просто принятой) референтной группы, т. е. с принципами принятой им идеологии.
Принять идеологию значит присоединиться к сообществу людей, близких по мысли и настроению. «Мнения, – пишет политолог, – это невидимые клубные карты общества. Они говорят нам, кто похож на нас, а кто может выступить против нас. Общность мнений – узы очень крепкие». Не случайно христиане обращаются друг к другу «брат», а коммунисты – «товарищ». В отличие от неоклассических экономистов, христиане и коммунисты давно поняли важность идентичности и ее связь со сплоченностью или солидарностью. И вовсе не случайно, что исторически именно эти две системы верований сумели мобилизовать на массовые политические акции больше людей, чем любые другие. «Сколь бы абсурдной ни казалась коммунистическая идеология со стороны, она наделяет своих приверженцев непротиворечивым представлением об истории, которое даже самому примитивному гражданину позволяет ощутить, что в его жизни есть смысл; тем самым, эта идеология… удовлетворяет важнейшую духовную потребность» [100] . Усваивая ценности и принципы избранных ими сообществ, объединяемых убеждениями, люди не только проникаются уважением к себе, но и превращаются в достойных доверия последователей, которые будут действовать в соответствии с своей идеологией невзирая на внешние материальные соблазны или даже вопреки им.
100
Bennett, Public Opinion, p. 107; David Satter, „Soviet Threat Is One of Ideas More than Arms,“ Wall Street Journal (May 23, 1983). Проницательные наблюдения над связью между идентичностью индивидуума и его идеологией см.: Gouldner, Dialectic of Ideology and Technology, pp. 31, 47, 56–57, 68, 84, 176.
Мы имеем все основания, для того чтобы переписать функцию полезности для нужд теории общественного выбора в виде:
U = f (С1, С2…, Сn, I),
Понятно, что поведение, нацеленное на максимизацию такой функции полезности, нельзя назвать иррациональным, даже если время от времени оно требует отказываться от потребления экономических благ и услуг ради того, чтобы подтвердить собственную идентичность через поступки, укрепляющие сплоченность индивида со сходно мыслящими людьми. Идеологически мотивированная деятельность такого рода совершенно рациональна, и не стоит ставить клеймо иррационализма на тех, кто участвует в политических акциях, даже в массовых. Истина, как кратко выразился Сэмюель Боулз, в том, что «люди участвуют в политике и чтобы получить что-то, и чтобы быть кем-то» [101] .
101
Samuel Bowles, „State Structures and Political Practices: A Reconsideration of the Liberal Democratic Conception of Politics and Accountability,“ in Capitalism and Democracy: Schumpeter Revisited, ed. Richard D. Coe and Charles K. Wilber (Notre Dame, Ind.: University of Notre Dame Press, 1985), p. 164. Ср.: Mancur Olson, The Rise and Decline of Nations: Economic Growth, Stagflation, and Social Rigidities (New Haven, Conn.: Yale University Press, 1982), pp. 19–25, 85 [см.: Олсон М. Возвышение и упадок народов. Экономический рост, стагфляция, социальный склероз. Новосибирск: ЭКОР, 1998]; Gouldner, Dialectic of Ideology and Technology, p. 211; Amartya Sen, „Goals, Commitments, and Identity,“ Journal of Law, Economics, and Organization 1 (Fall 1985): 348–349; а также: Robert Higgs, „Identity and Cooperation: A Comment on Sen’s Alternative Program,“ ibid. 3 (Spring 1987). Хансен проводит различие между «выгодами от сплоченности», которую дает «единение с товарищами», и «выгодами от публичности», которые приносит публичный вклад в достойное дело. См.: Hansen, «The Political Economy of Group Membership“, pp. 79–80. Эти два вида выгод очевидным образом зачастую проявляются одновременно.
Признание факта идеологической приверженности позволяет не только объяснить массовое участие в политической деятельности, но и понять, почему одни проблемы вызывают более массовые и более страстные политические акции, чем другие. Многие политические вопросы явно не будоражат умы и сердца населения. Выпустит ли местная электростанция облигации со сроком погашения двадцать лет или тридцать? Следует ли законодательному собранию штата начинать свою ежегодную сессию в январе или марте? Кому поручить управление казенными лесами – министерству сельского хозяйства или министерству внутренних дел? Все это заботит немногих. Но другие вопросы, напротив, так волнуют граждан, что из-за вспышек взаимного недоверия и враждебности даже простое публичное обсуждение проходит не без проблем.
Когда предметом споров служат вопросы преимущественно экономические (оставим в стороне такие взрывоопасные, но не связанные с экономикой темы, как смертная казнь или аборты), граждане распадаются на два больших класса: один связан с сохранением существующего экономического строя (зачастую капитализм против социализма); а другой с конфликтами в сфере распределения (богатые против бедных). Два этих больших класса вопросов одинаково взывают к моральным соображениям, отличным от инструментальных. Речь заходит не о том, что лучше или хуже технически, а о проблемах добра и зла [102] . Те, кто предлагает решать эти проблемы «прагматически», обречены на провал, что доказывается поразительным примером неспособности неоклассических экономистов заполучить достаточную политическую поддержку для таких «эффективных» схем, как единовременные денежные выплаты бедным или рыночные стимулы (налоги/субсидии) в качестве инструмента борьбы с загрязнением окружающей среды [103] . Оружием неоклассической экономики бастион идеологии не разрушить.
102
Robert Cameron Mitchell, „National Environmental Lobbies and the Apparent Illogic of Collective Action,“ in Collective Decision Making: Applications from Public Choice Theory, ed. Clifford S. Russell (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1979), pp. 110–111; Karl-Dieter Opp, „Economics, Sociology, and Political Protest,“ in Theoretical Models and Empirical Analyses: Contributions to the Explanation of Individual Actions and Collective Phenomena, ed. Werner Raub (Utrecht: E.S. – Publications, 1982), pp. 166–185. Опп отмечает (с. 180), что «действие в соответствии с усвоенными нормами внутренне благотворно, а отклонение от этих норм приводит к внутренней ущербности». Остается вопрос: что определяет ту степень, в какой человек позволяет моральным нормам диктовать ему участие в коллективных действиях? Проницательный анализ этого вопроса см.: Michael Hechter, „A Theory of Group Solidarity,“ in The Micro-foundations of Macrosociology, ed. Michael Hechter (Philadelphia: Temple University Press, 1983), pp. 16–57.
103
Стив Келман проинтервьюировал «вашингтонских чиновников и общественных деятелей, принимающих наиболее активное участие в формировании экологической политики, но не работающих в Управлении по охране окружающей среды» и обнаружил «в реакции респондентов идеологический раскол между либеральным и консервативным подходами». Экономисты говорят: «Используйте рынок» – и все сторонники и оппоненты включают автопилот и начинают выступать за или против «рынка», даже не пытаясь выслушать то, что экономист пытается рассказать о технической эффективности предлагаемого решения. См.: Steven Kelman, „Economists and the Environmental Muddle,“ Public Interest (Summer 1981): 107, 109, 122. См. также: Henry J. Aaron, Politics and the Professors: The Great Society in Perspective (Washington, D.C.: The Brookings Institution, 1978), esp. pp. 146 167.
Вопросы о сохранении экономического строя чаще всего возникают либо когда этому строю серьезно угрожают внешние агрессоры, либо когда он, по мнению масс, функционирует плохо. Большие войны (или угроза такой войны) и глубокие экономические кризисы неизбежно вызывают Великие Дебаты и соответственно идеологический раздор. Те, кто, подобно Кейнсу в 1936 г., предлагает «спасти капитализм» таким серьезным расширением полномочий и функций государства, как «обобществление инвестиций», неизбежно спровоцируют сопротивление защитников статус-кво, и не столько потому, что консерваторы сомневаются в целительной силе предлагаемых решений, сколько потому, что в их глазах столь масштабные реформы «революционны», а значит, морально предосудительны. Поскольку приверженцы соперничающих идеологий считают, что характер экономического строя определяется тем или иным решением политического вопроса, постольку они будут рассматривать его с моральной, а не с инструментальной стороны, и ринутся на борьбу, кипя политической страстью и готовые к боям на баррикадах. На кон, говорят они, поставлена «сама цивилизация» или «само будущее нашего общества».