Чтение онлайн

Разоблачающий вопрос таков: может ли государство побудить частных владельцев нужных ему ресурсов предоставить их добровольно, не прибегая к принуждению и вмешательству в систему ценообразования? Ответ: возможно, да. Но ясно одно: общество покрывает полные издержки государственной политики. Никакие трюки с дефицитным бюджетом, или инфляционным финансированием, или фискальными выкрутасами не меняют того факта, что возможности, упущенные обществом из-за изъятия реальных ресурсов из производства частных благ и передачи их на производство государственных благ, представляют собой реальные, прямые и неперекладываемые издержки. Вполне возможно, что если бы государство попыталось выплатить приемлемую денежную компенсацию каждому солдату, инвестору и владельцу сырья, требуемые суммы превзошли бы максимально возможные налоговые поступления, т. е. все то, что можно изъять у населения сверх необходимого для выживания [169] . В этом случае государству не хватит никаких фискальных поборов на покупку всего нужного на открытом рынке, где за ускоренное перемещение ресурсов и за все формы риска приходится платить так же, как и за приобретаемые товары и услуги [170] . То есть либо государство сумеет профинансировать покупку товаров и услуг в условиях чрезвычайной ситуации из налоговых поступлений – и тогда аргумент в пользу необходимости перехода на время кризиса к командной экономике терпит крах, – либо не сумеет.

Неспособность собрать налоги и купить на открытом рынке все желаемое для проведения политики показывает, что государство ценит свою деятельность выше, чем граждане, что оно силой изымает у них больше, чем они готовы предоставить добровольно по рыночной цене. Все это удается государству по следующим причинам: 1) его монополия на насилие лишает граждан возможности сопротивления, хотя в обществе с функционирующими демократическими институтами это и представляется маловероятным; 2) издержки распределяются так, что б'oльшая их часть ложится на политически слабых людей, что представляется приемлемым даже в условиях демократии, хотя принуждение может потребовать больших расходов; 3) издержки скрываются, так что политически влиятельные граждане не в силах оценить масштабы бремени, даже если значительная часть этого бремени ложится именно на них. Мне представляется, что эти три возможности выглядят правдоподобнее в обратном порядке, от последней к первой. Иными словами, сокрытие полной стоимости мер, предпринимаемых государством в условиях кризиса, убедительнее всего объясняет то, почему в демократическом обществе в условиях чрезвычайной ситуации на место рынка приходит командная экономика.

Одним словом, современные демократические государства расширяют сферу своих полномочий по влиянию на принятие экономических решений в период кризиса, потому что граждане требуют, чтобы они «что-нибудь сделали», а альтернативные средства проведения выбранной политики, т. е. использование только денежных фискальных и рыночных механизмов, обнажили бы все издержки государственной политики с такой ясностью, что это поставило бы под угрозу и саму политику, и власть самих парламентов и правительств, действующих до некоторой степени автономно. В результате на графике появляется стадия II – храповой механизм запускается. Во многом он возникает из-за того, что гражданам не хватает информации и понимания, плюс влияние этатистской идеологии, которая и лежит в основе требований к государству «что-нибудь сделать», какая бы проблема ни возникала. Со временем, конечно, граждане узнают обо всех издержках политики государства. Почему же тогда предпринимаемые в условиях кризиса инициативы государства не рассеиваются как дым, а получают долгую институциональную жизнь?

Многие ученые считают неполноту послекризисного сжатия результатом деятельности государственной бюрократии, их клиентов из частного сектора и связанных с ними политиков. Лаконичное объяснение Фрэнсиса Рурка таково: «…бюрократические услуги создают клиентуру, которая препятствует их ликвидации». Брюс Портер полагает, что после войны «бюрократия сохраняет значительную часть своего прироста… потому что конгрессу не хватает политической воли, чтобы принудить ее к радикальному сокращению, когда обстоятельства не требуют этого настоятельным образом». Джек Хиршлейфер считает, что «военные кризисы, требующие гигантского раздувания бюджета, оставляют после себя массу чиновников, обладающих достаточным политическим влиянием, чтобы помешать сокращению бюджета после окончания кризиса». Фридрих Хайек подчеркивает стратегическое положение матерых бюрократов, которые, в силу своей квазимонополии на опыт и умение оценить издержки и выгоды руководимых ими программ, имеют превосходные возможности привести убедительные доказательства в пользу увековечения того, чем они занимаются: ну что вы, все эксперты согласны! [171] Каждый из этих вариантов сводится к тому, что создать бюрократию легче, чем избавиться от нее, а потому бюро, бюрократов и выпускаемых ими регламентов со временем все больше и больше.

Эта гипотеза не лишена достоинств. Согласующиеся с ней факты найти легко, и ученые собрали немало таких фактов [172] . Но она не полностью объясняет неполноту послекризисного сжатия. Становление Большого Правительства не сводится к умножению числа бюрократов и их декретов. Этот процесс включает в себя важные перемены в судебном толковании конституционных прав и обязанностей, а также новые законодательные ограничения свободы частных экономических агентов, принятые конгрессом без создания новых регулирующих ведомств и без дополнительных государственных служащих [173] . Гипотезы о влиянии блока бюрократов и их клиентуры не объясняют эти и другие аспекты роста правительства.

Порой создается впечатление, что эта идея граничит с теорией заговора. Предполагается, что ведомство и его сравнительно малочисленные, но страстно заинтересованные клиенты извлекают существенную выгоду для себя, а издержки тонким слоем распределяют среди куда более многочисленной группы налогоплательщиков или тех, на кого издержки ложатся косвенным образом (скажем, на потенциальных участников прибыльных отраслей или профессий, не допущенных на рынок официально, или на потребителей, которые платят дороже за товары фирм, защищенных государством от конкуренции). Очевидно, что те, кто страдает в этой ситуации, либо не знают, что на них ложатся соответствующие издержки, либо не считают их достаточно значительными, чтобы ввязываться в политическую деятельность в надежде ликвидировать их. Без организованного политического сопротивления ведомство так и будет заниматься своим делом или даже расширит его.

Нет сомнений, что такого рода квазизаговоров предостаточно. Их экономическая логика совершенно непробиваема. Но мы уже видели, что для понимания политического поведения недостаточно экономической логики в ее традиционной интерпретации. Возможно, политический предприниматель мог бы сделать карьеру, предав гласности «ведомственный грабеж» и затеяв борьбу с ним (в духе сенатора Уильяма Проксмайра с его премиями «Золотого руна») [174] . Жирного борова, пристроившегося к государственной кормушке, трудно спрятать. Если известно, что некая группа присосалась к потоку благ и ей никто в этом не мешает, пусть даже об этом знают лишь наиболее информированные политические деятели, значит, никто не видит здесь политической перспективы.

Инициативному политику, который предаст ситуацию гласности, это разоблачение не принесет политического «навара».

Одна из причин безразличия к таким разоблачениям заключается в том, что люди, несмотря на негативное воздействие на них проводимой государством экономической политики (обычно слабое), могут одобрять ее или по меньшей мере не выступать против нее активно. Сказанное Виктором Фуксом о политике в области национального здравоохранения можно отнести к любой сфере деятельности государства: «Постоянные утверждения, что то или иное регулирование или та или иная субсидия иррациональны и неэффективны, зачастую остаются не услышанными просто потому, что большинство смотрит на это иначе». Обсуждая налоговую реформу, Джордж Шульц и Кеннет Дам заметили, что пропагандистские группы «играли на негодовании, вызванном крушением [укоренившихся] ожиданий», и оттого «в отстаивании своих налоговых льгот [становились] даже эффективнее, чем в былой борьбе за их получение». Джон Марк Хансен утверждает, что в общем «людей легче мобилизовать указанием на угрозу, чем на будущие перспективы», потому что «политические выгоды, которые помогают избежать убытков, ценятся выше, чем политические выгоды, сулящие выигрыш» [175] . Против укоренившейся политики, проводимой группой бюрократов и зависящих от них бенефициаров, люди протестуют менее охотно, чем против проекта такой же расточительной политики. Возможно, они думают: «Ладно, нынче все мы получаем от государства больше, чем прежде, и эти люди заслужили свою долю» [176] .

Эта идеологическая позиция – назовем ее «собесовская терпимость» [wellfare latitudianarism] или «вульгарная справедливость» – выражает установку, более благосклонную к утвердившимся государственным программам, чем к предлагаемым, а кризис, как было показано выше, вызывает к жизни множество новых государственных программ. Следовательно, имеется связь между кризисом и переменами в преобладающих идеологических позициях относительно расширения сферы государственного вмешательства в экономику.

Наличие такой связи ученые подтвердили различными методами. Нордлингер заявляет, что кризисы прошлого «оказывают влияние на установки нынешних поколений», в том числе на установки нынешних государственных деятелей. Томас Дай и Хармон Зиглер пишут, что «Великая депрессия подорвала веру элит и неэлит в идеалы старого порядка» и «оказала весьма сильное влияние на мышление американских правящих элит… Личная философия Рузвельта – noblesse oblige, ответственность элиты за благополучие масс, – вскоре стала господствующим этосом нового либерального истеблишмента… [Это было отчасти] данью эффективности самого Рузвельта, сумевшего мобилизовать мнение элит и масс». Дай также утверждает, что война «приучает граждан терпимо относиться к росту государственного вмешательства, и потому сфера ответственности государства после войны отличается б'oльшим размахом, чем до войны». Барри Карл заключает, что «Новый курс преобразил… пожалуй, заметнее всего отношение американцев к роли федерального правительства». Манкур Олсон соглашается, что «межвоенная депрессия, Вторая мировая война и другие события стали причиной глубоких идеологических сдвигов, приведших к увеличению сферы деятельности государства». Карен Раслер и Уильям Томпсон утверждают, что большие войны ослабили «общее сопротивление социально-политическим переменам». Лоуренс Браун отмечает, что «сегодня большое правительство стало фактом жизни, а битвы вокруг государства благосостояния остались большей частью позади… Послевоенные поколения, выросшие под сенью большого правительства, воспринимают его как само собой разумеющееся и не захотят с ним расставаться» [177] .

Хотя эти высказывания по-разному указывают на изменение распространенных установок, веры, идеалов, мышления, философии, духа, мнения, терпимости, сопротивления переменам, факта жизни и вещей, принимаемых за данность, в том числе и самой идеологии, все они относятся к тому, что я называю идеологическим сдвигом [ideological change]. Все процитированные выше авторы согласны, что в ХХ в. основные американские кризисы тем или иным образом вызвали изменения в идеологии, а это так или иначе облегчило разрастание правительства.