Чтение онлайн

Идеологическое высказывание должно убеждать, но не в той холодной и бесстрастной манере, которую превозносит рассудочный идеал науки и философии. Разумеется, идеологическое высказывание может быть рациональным, по крайней мере отчасти, и может обращаться к бесспорным фактам. Но источник убедительности идеологического высказывания большей частью не связан с логикой и фактами. Его сила в бесстыдстве полемических приемов. Ленин писал: «Мои слова рассчитаны на то, чтобы вызвать у читателя ненависть, отвращение, презрение… не на то, чтобы убедить, а на то, чтобы разбить ряды, – не на то, чтобы поправить ошибку противника, а на то, чтобы уничтожить» [119] . Идеолог стремится убедить слушателей не только принять определенное истолкование и оценку общественных событий, но и подтолкнуть их к политическим действиям или по меньшей мере к тому, чтобы не противостоять и не мешать тем, кто действует. Он знает, что самый убедительный аргумент не всегда самый логичный или соответствующий фактам. «Нужно быть эмоциональным», – учит Ричард Виджери, чрезвычайно успешный консервативный сборщик пожертвований. Другой опытный сборщик средств в избирательные фонды политиков отмечает, что на политические события ярче всего реагируют «люди, любящие спорить, безапелляционные и непрощающие. Для них все либо черное, либо белое», – иными словами, самые идеологизированные [120] . Идеологическая риторика обычно принимает крайне живописную и квазипоэтичную форму. Ее обычные механизмы – метафора, аналогии, ирония, сарказм, сатира, гипербола и утрированное противопоставление. Для выражения идеологической мысли используется «замысловатая сеть символов, имеющих смутное значение, но заряженных эмоционально» [121] . Можно без преувеличения сказать, что для идеологического высказывания главное – образность.

Ученые и (некоторые) философы пренебрегают этим стилем. Метафору, этот самый важный инструмент идеологов, они считают злом. Как сказал философ, метафора «ловко прячет предмет, маскируя его другой вещью». Еще хуже, добавляет Клиффорд Гирц, она «особенно убедительна там, где она особенно „бесчестна„» [122] . Люди, попадающиеся на уловку метафор, в лучшем случае интеллектуально глухи.

Гирц утверждает, что такой оценке влияния идеологических текстов, во всем обвиняющей тупость аудитории, самой недостает тонкости. «Принижающее представление о разуме других людей» приводит нас к выбору между двумя пониманиями действенности символа: «Либо он морочит несведущего (согласно теории интереса), либо возбуждает нерассудительного (согласно теории напряженности)». Но можно предположить, что сила идеолога заключатся в его «способности схватывать, формулировать и передавать те черты социальной действительности, которые не даются сдержанному языку науки». Язык – ресурс гораздо более богатый, чем представляют ученые и (некоторые) философы, и идеологи постигли его богатство лучше, чем их критики [123] .

В надежде привлечь тех, кому для длительных размышлений недостает времени или способностей, идеологи упаковывают свои послания в энергичные лозунги, изречения и запоминающиеся высказывания. Если эти краткие боевые кличи дают желаемый эффект, они мобилизуют под знамена идеолога множество разных людей. Секрет успеха кроется частью в экспрессивных моральных призывах, а частью в расплывчатости и многозначности этих призывов, что дает каждому возможность слушать их как стихи, положенные на его собственную мелодию. Когда Маркс и Энгельс заявляли, что «пролетариям нечего терять, кроме своих цепей», они, разумеется, понимали, что революционные рабочие могут потерять многое – свою жизнь, если на то пошло, – и что рабочих никто на работе насильно не удерживает. Но образ скованных цепями людей, наводящий на мысль не только о мучительных и неотвратимых тяготах, но и об унизительных оскорблениях, которым подвергают узников, нес грандиозный полемический заряд. Американские кандидаты на пост президента обещали Новую свободу, Новый курс, Справедливый курс [124] , Новый фронтир и Великое общество – расплывчатые образы, навевающие мысли об огромных положительных моральных и материальных сдвигах. Языковые пуристы и политические циники могут сколько угодно измываться над этими словесными изысками, обещающими журавля в небе, но они бессильны умалить их неотразимую привлекательность для масс – ведь даже образованные журналисты подхватывают эти выражения, вводят их в общий оборот и обеспечивают им влияние. На президентских выборах невозможно победить под умеренным и правдивым девизом: «К Чуть-Чуть Более Совершенному Обществу».

Все идеологи используют сигнальные слова [flag words]. Я называю их «сигнальными словами», потому что они служат семантическими знаменами, под которыми собираются верные сторонники, и дают знать аналитику, что текст идеологически заряжен. Сигнальные слова бывают двух видов: дифференцирующие и универсалистские. Дифференцирующие сигнальные слова явно идеологизированы, но все же несут в себе абсолютно разные образы, воспринимаемые в зависимости от идеологической ориентации аудитории. Вот, например, «коммунизм». У коммуниста это слова вызывает в уме образы человеческого братства, «каждому по потребности», и славного будущего, когда государство отомрет, и все люди начнут жить в соответствии со своей истинной природой. Антикоммуниста, напротив, это слово наводит на мысли о безжалостной диктатуре, ликвидации гражданских свобод и подневольном лагерном труде. В отличие от дифференцирующих, универсалистские сигнальные слова имеют одну и ту же моральную окраску независимо от идеологических склонностей аудитории. «Демократия», например, сегодня имеет положительное значение почти для каждого, хотя реальный смысл ее бывает очень разным. Демократия в Китае не равна демократии в Канаде, хотя и китайцы, и канадцы равно привержены абстрактной идее демократии как таковой [125] .

В табл. 3.1 представлен краткий список распространенных идеологических сигнальных слов. Со временем слова часто меняют значение; я их включил в список, имея в виду их сегодняшние значения. Легко видеть, что некоторые из этих слов являются идеологическими сигналами только в сочетании с некоторыми другими словами или в определенном контексте. «Корпоративный» не служит идеологическим сигналом в выражении «корпоративная система бухгалтерского учета», но является им в выражениях типа «корпоративная экономика» или «корпоративное государство» [126] .

Таблица 3.1

Идеологические сигнальные слова

Идеологические сигнальные слова часто несут ту особую образность, которую они приобрели в лексике великих идеологов прошлого. К примеру, в словаре современных левых радикалов много выражений, заимствованных у Маркса, который использовал в более или менее точном смысле такие слова, как «эксплуатация», «отчуждение», «прибавочная стоимость», «классовая борьба», «буржуазия» и даже, как мы уже видели, «идеология».

Несмотря на его (а также Энгельса и многих других) притязания на «научность» своего социализма, Маркс был явным идеологом. Возьмите следующий пассаж:

«При этом само собой разумеется, что рабочий на протяжении всей своей жизни есть не что иное, как рабочая сила… Но при своем безграничном слепом стремлении, при своей волчьей жадности к прибавочному труду капитал опрокидывает не только моральные, но и чисто физические максимальные пределы рабочего дня… Таким образом, не нормальное сохранение рабочей силы определяет здесь границы рабочего дня, а наоборот, возможно большая ежедневная затрата рабочей силы, как бы болезненно насильственна и мучительна она ни была, ставит границы для отдыха рабочего.

Капитал не спрашивает о продолжительности жизни рабочей силы. Интересует его единственно тот максимум рабочей силы, который можно привести в движение в течение рабочего дня. Он достигает этой цели сокращением жизни рабочей силы, подобно тому, как жадный сельский хозяин достигает повышения доходности земли посредством расхищения плодородия почвы» [127] .

Без малейшей неловкости Маркс писал о «волчьей жадности [капиталистов] к прибавочному труду» и об их «вампировой жажде живой крови труда» [128] . Он постоянно использовал сверхэмоциональный язык, который немарксисту кажется нелепо гиперболизированным. Но великое множество людей находили убедительной риторику этого «научного» социализма.

Маркс дает великолепные примеры идеологического языка, но мы не станем ограничиваться одной только левой идеологией. Возьмем, например, пассаж из работы великого классического либерала Джона Стюарта Милля: «Но самый сильный аргумент против общественного вмешательства в сферу индивидуальности состоит в том, что такое вмешательство оказывается в большей части случаев вредным, обыкновенно совершается некстати и невпопад… Но когда идет дело о таких поступках индивидуума, которые касаются только его самого, то мнение большинства, налагаемое как закон на меньшинство, имеет столько же шансов быть ошибочным, как и быть правильным; оно в таких случаях не более как мнение одних о том, что хорошо или дурно для других, а часто даже и менее, чем это, и публика руководствуется в своем суждении единственно своими собственными наклонностями, относясь с совершенным равнодушием к благу или удобству тех, чьи поступки судит… Но между чувством, которое имеет человек к своему собственному мнению, и тем чувством к этому мнению другого человека, который чувствует себя оскорбленным, между двумя этими чувствами такое же отношение, как между желанием вора взять чужой кошелек, и желанием настоящего владельца сохранить его. Вкус человека есть его личное достояние в такой же степени, как и его мнение или его кошелек» [129] .

Здесь аналогия соперничества за кошелек между вором и «настоящим владельцем» исподволь подталкивает читателя к согласию с Миллем в других, более сомнительных вопросах. Отметим еще и параллель между вором, похищающим кошелек, у Милля, и сельским хозяином, расхищающим плодородие почвы, у Маркса. Очевидно, метафора воровства настолько красноречива и универсально убедительна, что без нее не может обойтись ни одна идеология – о чем свидетельствует Прудон с его «собственность есть кража» и другие бесчисленные декларации обо всех сторонах проблемы собственности. Как сказал Гулднер, «тот, кто хочет сказать „идеология“ должен также сказать „собственность“» [130] .

В качестве последнего примера идеологической риторики, представляющей правую часть политического спектра, рассмотрим следующий отрывок из консервативного кредо Франка Мейера: «Хорошее общество возможно только при двух условиях: когда социально-политический порядок гарантирует такое состояние дел, при котором люди могут выбирать свободно, и когда интеллектуальные и моральные лидеры, „творческое меньшинство“, обладают пониманием и воображением, необходимыми для поддержания престижа традиции и разума, и таким образом сохраняют интеллектуальный и моральный порядок во всем обществе» [131] .