Чтение онлайн

– Что с вами, Эффри? – сказала, наконец, миссис Кленнэм.

– Я не знаю, – сказала миссис Эффри, показывая на посетителя свободной левой рукой. – Это не я, это он.

– Что хочет сказать эта добрая женщина? – воскликнул мистер Бландуа, побледнев, потом побагровев, медленно поднимаясь с места и окидывая Эффри взглядом смертельной ненависти, поразительно противоречившим простому значению его слов. – Решительно не понимаю этой доброй женщины!

– Ее решительно никто не понимает, – подхватил мистер Флинтуинч, направляясь к своей супруге. – Она сама не знает, что хочет сказать. Она идиотка, полоумная! Ей нужно закатить порцию, закатить ха-арошую порцию. Убирайся отсюда, жена, – прибавил он ей на ухо, – проваливай, пока я не вытряхнул из тебя душонку.

Миссис Эффри, сознавая надвигавшуюся опасность, выпустила чайник, но его успел подхватить ее супруг, накрыла голову передником и моментально испарилась. Лицо гостя мало-помалу расплылось в улыбке, и он снова уселся.

– Извините ее, мистер Бландуа, – сказал Иеремия, принимаясь наливать чай. – Она иногда заговаривается – не в своем уме. Вам положить сахару, сэр?

– Благодарю вас, я не пью чаю, виноват… Какие замечательные часы.

Чайный стол стоял подле дивана, так что между ним и рабочим столиком миссис Кленнэм оставался лишь небольшой промежуток. Мистер Бландуа со своей обычной галантностью передал хозяйке чашку чаю (тарелка с сухариками стояла подле нее), и в это время ему бросились в глаза часы. Миссис Кленнэм быстро взглянула на него.

– Вы позволите? Благодарю вас. Прекрасные старинные часы, – сказал он, взяв их в руку. – Тяжеловатые, зато массивные и неподдельные. Я питаю пристрастие ко всему неподдельному. Я сам такой. А! Мужские часы в двойном футляре, по старинной моде. Можно их вынуть из наружного футляра? Благодарю вас. Ага! Старая шелковая подушечка для часов, шитая бисером. Я часто видывал такие у стариков в Голландии и Бельгии. Очень мило.

– Тоже старомодная, – заметила миссис Кленнэм.

– Да, но не так стара, как часы?

– Кажется.

– Какую причудливую форму придавали они буквам! – заметил мистер Бландуа, взглянув на нее со своей характерной улыбкой. – Это Н. З., если не ошибаюсь? Впрочем, их можно принять за какие угодно другие буквы.

– Нет, вы верно прочли.

Мистер Флинтуинч, следивший за ними так пристально, что забыл о блюдечке с чаем, которое поднес было ко рту, вдруг спохватился и принялся пить огромными глотками.

– Н. З. – без сомнения, инициалы какой-нибудь прелестной, очаровательной молодой особы, – заметил мистер Бландуа. – Готов преклониться перед ее памятью. К несчастью для моего душевного спокойствия, я слишком склонен к преклонению. Не знаю, считать ли это пороком или добродетелью, но преклонение перед женской красотой и достоинствами составляет три четверти моей натуры, сударыня.

Тем временем мистер Флинтуинч налил себе вторую чашку чаю и стал пить ее по-прежнему большими глотками, не спуская глаз с больной.

– Вы можете быть спокойны, сэр, – возразила она мистеру Бландуа, – это не инициалы, насколько мне известно.

– Может быть, девиз, – заметил мистер Бландуа вскользь.

– Нет, насколько мне известно, эти буквы всегда означали: «не забывай!»

– И, конечно, – сказал мистер Бландуа, положив часы на место и усаживаясь по-прежнему на свой стул, – вы не забываете.

Мистер Флинтуинч, допивая чай, не только сделал глоток больше обыкновенного, но и приостановился после глотка особенным образом, закинув голову, продолжая держать чашку у рта и не сводя глаз с больной. Она отвечала своим обычным резким размеренным голосом, с тем особенным выражением сосредоточенной твердости или упрямства, которое заменяло у нее жесты:

– Нет, сэр, не забываю. Такая монотонная жизнь, какую я веду уже много лет, не располагает к забвению. Жизнь, посвященная самоисправлению, не располагает к забвению. Сознание грехов (все и каждый из нас, детей Адама, не свободны от грехов), которые нужно искупить, не вызывает желания забыть. И я не забываю и не желаю забыть.

Мистер Флинтуинч, взбалтывавший остатки чая на блюдечке, разом опрокинул его в рот и, поставив чашку на поднос, взглянул на мистера Бландуа, точно хотел спросить, что он думает об этом.

– Все это, сударыня, – сказал мистер Бландуа с изящнейшим поклоном, прижав к сердцу свою белую руку, – выражено в слове «конечно», и я горжусь, что обнаружил столько догадливости и проницательности (впрочем, без проницательности я не был бы Бландуа), употребив именно это слово.

– Простите, сэр, – возразила она, – если я позволю себе усомниться, чтобы джентльмен, привыкший к развлечениям, удовольствиям, разнообразию, привыкший ухаживать, служить предметом ухаживания…

– О сударыня! Пощадите!

– …чтобы такой джентльмен мог понять то, что связано с моим образом жизни. Не имея ни малейшего желания поучать вас, – она взглянула на груду книг в жестких выцветших переплетах, – потому что вы идете своим путем и сами отвечаете за последствия, скажу одно: я на своем пути руковожусь указаниями кормчих, опытных и испытанных кормчих, под руководством которых не могу потерпеть кораблекрушения, не могу. И если бы я забывала о том, что напоминают мне эти буквы, я не была бы и вполовину так наказана, как теперь.

Любопытно было видеть, как она пользовалась всяким случаем вступить в спор с каким-то невидимым противником, быть может – со своей же совестью, всегда восстававшей против ее самообольщения.

– Если бы я забыла грехи, совершенные в то время, когда я была здорова и свободна, я, быть может, роптала бы на жизнь, которую мне приходится вести теперь. Я никогда не ропщу и никогда не роптала. Если бы я забыла, что арена здешней жизни, земля, для того и сотворена, чтобы быть ареной скорби, труда и жестоких испытаний для существ, созданных из ее праха, я могла бы питать пристрастие к ее суете. Но у меня нет этого пристрастия. Если бы я не знала, что каждый из нас – жертва гнева небесного (справедливого гнева), который должен быть утолен и против которого мы бессильны, я могла бы возмущаться разницей между мной, прикованной к этому креслу, и людьми, живущими вне этих стен. Но я вижу милость и снисхождение в том, что Небо избрало меня искупительной жертвой здесь, в этом мире, предназначило мне испытать то, что я испытываю, познать то, что я познала, загладить то, что я заглаживаю. Иначе мое испытание не имело бы смысла в моих же глазах. И вот почему я ничего не забываю и не хочу забывать. Вот почему я довольна и утверждаю, что моя участь лучше участи миллионов людей.

Сказав это, она взяла часы, положила их на то самое место, где они всегда лежали, и, отнимая от них руки, смотрела на них в течение нескольких минут пристальным, почти вызывающим взглядом.

Мистер Бландуа все это время внимательно слушал, не спуская глаз с хозяйки и задумчиво поглаживая усы обеими руками. Мистер Флинтуинч чувствовал себя не в своей тарелке и, наконец, вмешался в разговор.

– Полно, полно, – сказал он. – Все это совершенно справедливо, миссис Кленнэм, ваша речь разумна и благочестива. Но мистер Бландуа вряд ли отличается по части благочестия.

– Напротив, сэр! – возразил этот последний, щелкнув пальцами. – Прошу извинить, это одна из черт моего характера. Я чувствителен, пылок, совестлив и впечатлителен. А чувствительный, пылкий, совестливый и впечатлительный человек – если это не маска, а действительные его качества, – не может не быть благочестивым, мистер Флинтуинч.

На лице мистера Флинтуинча мелькнуло подозрение, что это, пожалуй, и есть маска, между тем как гость (характерным свойством этого человека, как и всех ему подобных людей, было то, что он всегда пересаливал, хоть на волосок) поднялся со стула и подошел к миссис Кленнэм проститься.