Чтение онлайн

— Я тут, ваше императорское величество, — Горезин склонился в поклоне, не в силах понять, что от него требует государь. А потому усердие из него било ключом.

— Рот ты ему заткнул, молодец — под его мычание мне интересные мысли пришли. Так что Прохор постегай эту тварь, чтоб обгадилась и обмочилась — а то сухой стоит… Нет, пока не нужно, не хочу вонь вдыхать. Я ведь, господин гвардеец, в камере восемь лет провел — вонь надоела до ужаса, к стене на цепь приковывали, били порой. А я казни лютые своим обидчикам придумывал, благо времени было много. Обида меня грызла — как смеет всякое дерьмо меня избивать, а я ответить не могу. Вот и настало времечко старые счеты свести! И ты первый мне и ответишь…

От удара в брюшину Лавров захрипел, задергался на дыбе, Иоанн Антонович еще раз врезал ему десницей, потер кулак о мундир. Задумчиво посмотрел на хрипящего убийцу и снова уселся в кресло.

— Порфирий Степанович, как же так — театр у нас есть, подмостки готовы, режиссер в наличии, группа его подобрана. Неладно, что из актеров только главный герой в одиночку на дыбе висит. А потому здесь родителей его не хватает, братьев и сестричек, женушки и деток нет. Так что будь любезен всю труппу собрать уже в Петербурге — я тебе для театра один из бастионов Петропавловской крепости отведу. Камер там на всех хватит, пусть пользуются моим гостеприимством. Жаль только, что недолго это будет, хотелось бы на глазах этого урода, его родственников по одному как куриц разделывать и потрошить каждый день.

Иоанн Антонович с самой радостной улыбкой на лице, постаравшись придать плотоядный вид и легкое безумие в глазах, посмотрел на гвардейца — тот стал смертельно бледным.

— Вот видишь, Порфирий Степанович, есть у него родственники. И хочется мне спросить, а оный убийца о них думал, когда меня зарезать попытался?! Нет?! Тогда он полный болван, причем законченный. А ведь месть блюдо, которое вкушают исключительно холодным. Нельзя тут торопиться, спешка очень вредна!

А потому…

Иоанн Антонович легко поднялся с кресла и подошел к Лаврову, взяв того пальцами за подбородок. Крепко сдавил — узник замычал от боли, с ужасом на него смотря.

— Если не хочешь лютой смерти для своих родичей, то отвечать будешь на все мои вопросы! Весь вывернись на изнанку — этим их спасешь от мучений. А нет так нет — не очень то и хотелось. Но на твоих глазах их всех замучают — и ты все это видеть будешь! Все их хрипы, стоны услышишь, как и проклятия, что ты весь род погубил! Я ведь, тварь, с тобой не шучу — так оно и будет! Прикажу всех растерзать, падлюка, на кусочки малые! Чтоб от боли зашлись, чтоб о смерти умоляли!

Иоанн Антонович еще раз ударил в брюшину, посмотрел в глаза дергающегося на дыбе подвешенного гвардейца. И заговорил ласковым тоном, видя, как от его слов смертельная белизна покрывает лицо убийцы, которого он уже за человека не принимал. Так, труп висит, но пока еще живой и говорить способен.

— Сейчас ты кивнешь мне, если согласен рассказать все без утайки. Или не кивай — тогда я уйду! И тебя ни о чем спрашивать не будут. Даже пытать не станут — более того, казни не будет. Но ты будешь смотреть, как каждый день мучаются твои родные и близкие, как они умирают на твоих глазах. И будешь слышать их проклятия.

И не оправдаешься ничем…

Да и не сможешь — за те пакостные слова, что ты час назад сказал, тебе язык обязательно отрежут. Казню я тебя с другими заговорщиками, это да — такой пример других остановит! Вот только способа пока не придумал — надеюсь, что народ на площади проникнется. Но зато своим родичам жизнь спасешь — в Сибири пусть и холодно, но там выжить можно. Сошлю их просто на вечное поселение, что неповадно было.

Иван Антонович вздохнул, усмехнулся, глядя на помертвевшие от ужаса глаза гвардейца, и скучающим голосом произнес:

— Так что? Кивнешь или мне уходить?!

Глава 6

Санкт-Петербург

Генерал-прокурор Сената

Князь Александр Вяземский

после полудня 9 июля 1764 года

— Интересно вы пишете, ваше величество — многие буквы не употребляете, а речь в записях четкая и понятная! Учиться писать по-нашему государь не станет, видимо, придется вводить новые правила. Впрочем, такое уже было, когда Петр Алексеевич упростил написание букв. А теперь Иоанн Антонович облегчит написание текста, будет новая грамматика. И следует признать — она более доступная к пониманию…

Александр Алексеевич усмехнулся, читая про себя высочайшее повеление. С коронацией молодой царь явно торопился — назначил ее на сентябрь в Москве. И правильно делает — в первый раз ее ему пришлось бы ждать лет шестнадцать, а сейчас, в свете недавних событий лучше поспешить. Такой шаг окончательно закрепит власть не только за ним, но и за всем «брауншвейгским семейством», что уже выдернуто свершившимися событиями из небытия, которое и так длится больше двадцати лет.

— Его величество мстителен, но он в своем праве — за смерть Петра Федоровича кому-то придется ответить, — генерал-прокурор нахмурился. Час назад он отправил приказ на взятие под стражу подозреваемых в цареубийстве. Причем сам Иоанн Антонович собственноручно указал на пятерых — гвардейских офицеров Петра Пассека и Михаила Шванвича, личного кабинет-секретаря императрицы Григория Теплова, князя Федора Барятинского и актера Федора Волкова. Последний фигурант зловещего преступления успел в прошлом году вовремя скончаться. Так что наказанию уже не подлежит, только шельмованию.

Вяземский прекрасно знал, что на события двухлетней давности все закрыли глаза, но это не значит, что забыли. Чего стоил щедрый ливень наград, что обрушился на них от благодарной царицы.

Так Федор Волков получил с братом по именному рескрипту императрицы потомственное дворянство, с выдачей диплома и герба. Неслыханная милость — так вознестись из купеческого сословия!

Молодой князь Федор Барятинский выплатил одним махом все долги. А ведь таковых было немало — свыше шестидесяти тысяч рублей. Более того, один из знакомых Вяземского, встретив князя на улице, стал попрекать его содеянным. На что тот цинично смеясь, дерзко ответил — «мне ничего другого не оставалось сделать — слишком много накопилось долгов, которые надо было отдать».

Григорий Теплов являлся активным заговорщиком и немало способствовал возведению императрицы на престол — составил акт об отречении Петра Федоровича и написал манифест о вхождении на царствование Екатерины Алексеевны. Ближайший друг графа Кирилла Разумовского, гетмана Малой России, глава его канцелярии. И при этом подготовил Сенату доклад о необходимости упразднения поста гетмана, всячески опорочивая своего друга и покровителя.

Вот такая дружба!

А еще Теплов фактический глава Академии наук, ярый враг Михайлы Ломоносова, который не раз умолял императрицу Елизавету, чтобы она его «от Теплова ига избавить не презрила». А поэта и литератора Василия Тредиаковского «ругал, как хотел и грозил шпагою заколоть».

Василий Иванович Суворов передал на него дело из Тайной экспедиции, по жалобам слуг Теплова, которых оный сановник, склонял к мужеложству, живя при этом «содомским грехом» с итальянцем Казановы. По приказу императрицы велено было оставить без рассмотрения, а жалобщиков выдрать кнутом и отправить в Сибирь.

— Попался ты, Григорий Николаевич, — злорадно вспомнил Александр Алексеевич слова Иоанна Антоновича о гении Ломоносова, «столь нужном для процветания России», и о нескрываемом презрении к мужеложцам, которых государь поименовал весьма странным словом, непонятным, но явно хулительным и ругательным. На всякий случай, генерал-прокурор его сразу запомнил и несколько раз повторил про себя.

Про гвардейских офицеров Пассека и Шванвича и говорить не приходится. Как только станет известно, что они убийцы, которым щедро заплатили за злодеяние — все офицеры армии проклянут аспидов и встретят их казнь общим ликованием. Как и других пятерых гвардейцев, что вздумали покусится на жизнь самого Иоанна Антоновича — тех ожидала страшная казнь, милости к таким не будет.

Вяземский уже поручил начать следствие по данным преступлениям, прекрасно понимая их значение. Ведь убийц царя Петра будут судить открыто — а они, спасая своих родственников от неизбежной ссылки в Сибирь, признают все возведенные на них обвинения, причем не облыжные. А так как на суд будут допущены иностранные послы, то все европейские монархи просто отвернутся от Екатерины Алексеевны. Если она все же уже сбежала туда, ища покровительства при их дворах.