Чтение онлайн

Больше всего она помнила боль — как они пинали её, били, избивали, пока она не истекла кровью, не сломалась и не смогла двигаться.

— А затем появилась Селена, — Изольда с трудом сглотнула. Она никогда не чувствовала такого облегчения, как когда лицо Селены возникло в фокусе над ней. Кончики её тёмных волос щекотали лоб Изольды, это ощущение было таким несоответствующим боли. — Она спросила меня, хочу ли я обратиться. Я сказала «да», хотя не думаю, что полностью понимала, на что соглашаюсь. Я знала, что вампиры существуют, но ничего о них, на самом деле. Я просто хотела, чтобы боль ушла.

— Дело не в том, что я не благодарна за то, что я всё ещё здесь. Не думаю, что я выбрала бы иначе, если бы могла повернуть время. Но я тоже никогда не хотела быть вампиром.

— Есть вещи, по которым ты скучаешь в человеческой жизни? — спросил Бастиан. Его голос был мягким.

У Изольды защипало в глазах, когда она подумала об этом. Она не могла смотреть на него — не сейчас. Она смотрела через всю комнату на загромождённую поверхность его письменного стола, пока говорила, и она знала, что если она посмотрит вниз, то расплачется по-настоящему.

— Я скучаю по солнцу, — тихо призналась она. — И по возможности по-настоящему есть человеческую еду, а не просто пробовать её на вкус. Я скучаю по теплу — теперь мне всегда холодно, независимо от того, сколько слоёв одежды я надела или как давно кормилась. Правда я не скучаю по слабости. Мне нравится быть сильнее мужчин, которые чуть не убили меня.

На матрасе рядом с ней Бастиан пошевелился, чтобы больше повернуться к ней лицом. Изольда могла видеть его краем глаза, но всё ещё не осмеливалась смотреть прямо на него.

— В ту первую ночь, когда мы встретились, когда я прижал тебя и приставил нож к твоему горлу… прости, Изольда.

Теперь Изольда не могла не взглянуть на него, удивлённая. Из всех вещей, которые он мог бы сказать, это было последним, чего она ожидала. Что-то в этом усилило жжение в глазах Изольды, но теперь, когда она смотрела на Бастиана, она, казалось, не могла отвести взгляд.

— Всё в порядке, — прошептала она.

— Нет, не в порядке, — челюсть Бастиана была напряжена, его глаза ярко сверкали в тусклом свете. — За то, что те мужчины сделали с тобой, и за то, что сделал я. И за то, что позволил Эверетту прикоснуться к тебе на днях, мне тоже жаль. Если я когда-нибудь сделаю что-то подобное снова, ты имеешь право выпустить мне кишки.

Изольда не могла не усмехнуться.

После этого наа мгновение она замолчала, раздумывая, стоит ли рассказывать ему следующую часть.

Наконец она прошептала:

— Я выпустила кишки тем мужчинам. Позже.

— Выпустила?

Изольда кивнула.

— Я выследила их, когда привыкла к вампирской жизни. Они уже потратили или продали всё, что взяли, но я разрезала их и оставила истекать кровью, как они сделали со мной.

Один уголок рта Бастиана изогнулся вверх, а затем и другой, когда он уставился на Изольду с порочной улыбкой.

— Хорошая девочка, — сказал он.

Изольда смотрела на Бастиана долгую секунду, в её взгляде заплясал восторг. На её острых скулах играл восхитительный румянец, спускаясь вниз по шее, и его поразило внезапное осознание того, что вампиры могут краснеть. Он не подумал бы, что такое возможно.

— А ты? — наконец сказала Изольда, её взгляд оторвался от его, когда её руки возобновили движение на его коже. — Я знаю, ты сказал, что никогда не хотел быть волком, но есть ли что-то конкретное, по чему ты скучаешь в человеческой жизни?

Бастиан молчал, смакуя, приятные ощущения от её прикосновения. Кончики её пальцев были прохладными — почти ледяными на его горящей коже, её прикосновения были неуверенными и любопытными, пока она очерчивала ложбинки и бугры его спины. Везде, куда путешествовали её руки, боль отступала, внезапно становясь незначительной.

Раньше Бастиан думал, что не хочет, чтобы Изольда что-либо знала о нём. Он думал, что ненавидит то, как она задаёт так много острых вопросов, всегда задевая в нём какой-то нерв, который всё ещё был слишком слаб, чтобы позволить кому-либо приближаться.

Теперь он понял… ему нравилось рассказывать о себе ей эти вещи. Ему нравилось, что она задает вопросы, и внимательно слушает его ответы. Ему нравилось, что она поделилась тем, что раздирало её собственные нервы в кровь. От этого он чувствовал себя увиденным. Понятым.

Ему также нравилось, когда её руки были на нём. Было приятно чувствовать нежное прикосновение от кого-то, кто ещё не предал его. Не причинил ему боль.

Из всех людей, было опасно любить эти вещи в ней. Это было хуже, чем опасно, по многим причинам.

Но у Бастиана не было сил оттолкнуть её сейчас.

— В основном то же самое, — наконец сказал он ей. — Я просто ненавижу полнолуние. На самом деле, мы не теряем контроль над собой, когда обращаемся, но… это похоже на то, как будто мои животные инстинкты сражаются за контроль над моими человеческими. Я всё ещё я, но у хищника определённо есть некоторое влияние. — Он бросил на Изольду насмешливый взгляд. — Боль тоже не идеальна.

Она издала что-то похожее на смех, но ясная голубизна её глаз сияла печалью, которая не соответствовала этому звуку.

— Мне жаль, — мягко сказала она, её пальцы скользнули вниз, и затанцевали по нижнему изгибу его позвоночника. — Что они отняли у тебя выбор.

Бастиан не ответил. Он не знал, что сказать, и даже если бы знал, его горло внезапно сжалось от эмоций.

Никто не удосужился сказать ему этого с тех пор, как он обратился — ни Ансельм, ни Эверетт, ни Агги, никто другой. Слова Эверетта «мне жаль, что ты почувствовал, что должен был уехать из Лейк Холла» были единственным извинением, которое он получил.

Не «мне жаль, что тебя заставили стать монстром», или «мне жаль, что никто не послушал тебя, когда ты сказал, что не хочешь этого», или «мне жаль, что это сделал человек, которого ты называл отцом двадцать два года».

Всё, что он получил, — это «мне жаль, что ты так чувствуешь».

И теперь Изольда — Изольда, из всех людей — сказала это ему, и её извинение было искренним и достигло самой сути его боли. Эти семь слов были в тысячу раз реальнее любых других полумер, которые он получил, которые ясно давали понять, что людям было важно только то, что он злится, а не то, что он не хотел быть волком или что предательство Ансельма было настолько болезненным, что было трудно дышать, когда он думал об этом.