Чтение онлайн

– Миш... Придержи их... Винтовку... возьми...

Михалыч закашлялся, новые кровавые брызги падают на седеющую бороду. Дышит трудно, с хрипом каким-то и бульканьем...

Михаил-Моррест уже и сам понял, что к чему. Солдаты не забыли уроков того, кого только что пристрелили. Спешились, развернулись цепью, и осторожно двинулись вперед, постреливая и готовясь, чуть что, залечь. Пули взвизгивали над головами, звонко били в камень, плющились, по временам задевали гребень, и тогда каменная крошка больно секла спину Морреста и Ирмины.

Дослав патрон, Моррест высунулся, выцелил подобравшегося ближе всех. Выстрелил, все десятеро залегли в бороздах от плуга, торопливо перезаряжая винтовки. Попал, нет - понять не получалось. В камень опять звонко ударили пули. Выждав конец залпа, Моррест подхватил вторую винтовку и выстрелил. На этот раз удачнее: приподнявшийся было вояка рухнул, как подкошенный, из головы будто даже брызнуло. Но ответная пуля, чиркнув по краю камня, ударила в плечо. В первый момент он даже не почувствовал боли, только левая рука, мерзавка, что-то перестала слушаться, а ведь надо перезаряжать винтовку...

– Беги быстрее!
– прохрипел он Ирмине.

– Не могу! Я тебя один раз бросила, больше не стану... Я же тебя...

Жалкий лепет, такой несвойственный решительной девчонке. Дрожащие губы, которые когда-то казались самыми дорогими. Потом, правда, именно эти губки рассказывали алкскому резиденту, где они с Эвинной живут. Но это уже неважно. Она давно искупила давнее предательство, а потом немало помогла ему на войне. Да и сам Моррест давно ее простил. И теперь не циничная куртизанка смотрела на него серыми глазами сколенки, а влюбленная женщина.

– Иди, я сказал! Сына спаси!

Ирмина решилась. Подхватила Аргарда на руки. Но прежде, чем убежать, она притянула Морреста к себе - и одарила коротким, но знойным, влажным поцелуем. Так же резко отстранилась, подхватила сосуд с колдовской жидкостью и ребенка - и, сбивая босые ноги о камни, припустила к разрушенному святилищу. Взвизгнули пара пуль, но она уже была за скалой, пули, самое большее, пробили подол юбки.

Моррест еще раз выстрелил, пользуясь тем, что алки залегли, принялся менять обойму. Пулемет бы... Думать больше было не о чем, ничего в этом мире больше его не держало. С ней вместе уходило все, что заставляло цепляться за жизнь, что толкнуло на безнадежный побег с проклятого "корабля Алка". Эвинна если еще и жива, сегодня ее не станет. Может быть, они расстанутся с жизнью в один и тот же миг. А это, по здешним поверьям, значит немало. Например то, что в следующей жизни они будут вместе и никогда не разлучатся.

А Ирмина, если только не забыла русский язык, не пропадет и там, в России. Девчонка она ушлая, пробивная, способная за себя постоять. Такая и сама добьется лучшей доли, и их с Эвинной ребенка поставит на ноги. Может быть, когда-нибудь и Аргард вернется сюда, испытать судьбу, что-то найти, а что-то и потерять. Но это от него уже не зависит.

Моррест стрелял, превозмогая боль в плече, пережидал за камнем ответные залпы и снова стрелял, тратя патроны сначала из своего подсумка, потом из подсумка Михалыча. Порой бой затихал на час, а то и на два: алков было слишком мало для штурма, обойти не получалось, оставалось ждать, пока противник расстреляет все патроны или истечет кровью. Ему предлагали сдаться, он не слушал. И снова палец выбирал свободный ход липкого от крови курка, отгоняя нападающих. Потом пуля зацепила его еще раз, еще и еще... Сознание уплывало, и зачем, собственно, держаться, когда все близкие люди или мертвы, или в безопасности?

Раскаленный ствол винтовки снова и снова грохотал, выплевывая чью-то судьбу. И с каждым патроном в предутреннюю мглу, а потом в знойный, напоенный солнцем воздух, улетала жизнь. Но бой не требовал усилия мысли. Стоило чуть прикрыть глаза, и перед ними вставало яркое, как боль, видение...

...Здесь была мягкая кровать, пол покрыт старинным ковром, а в двери нет даже глазка - закроешь, и никто не подглядит, не отпустит сальных острот. В камине уютно потрескивают дрова, на столе стоял поднос с жареным гусем, кувшин с алкским красным. Над столом висит витой шнурок - надо же, можно и слуг вызвать. После грязного каземата и пыточного застенка все кажется сказкой. Выпить, что ли? Нет, голова должна быть ясной. Уж если не сдалась перед главными соблазнами, нечего и на вино налегать. А гусь и правда бесподобный, грех такой оставлять. Эвинна встала из-за стола, только когда наелась до отвала. Думать ни о чем не хотелось. Завтра ее не станет.

Амори прав - пощадить ее означает предательство алкского народа. Враг должен быть уничтожен. Прав он и в том, что она бы поступила так же - ну, может, просто отрубила бы голову. Да и не приняла бы пощады ни она от него, ни он от нее. Дело не в бесстрашии - а в том, что оба живут ради великой Мечты. Именно великой. Ценность каждой нашей мечты определяется тем, что мы готовы за нее заплатить. Нет ничего важнее и ценнее Мечты, за которую можно пойти на смерть и муки. И нет ничего дешевле той, ради которой лень даже моргнуть. Но чем дороже у тебя мечты - тем важнее в мире ты сам. Тем больший след ты оставишь за спиной.

Все-таки Эвинне было жутко. Завтра ее пожрет голодное пламя, и не останется в мире ничего от человека, которого звали Эвинна вана Эгинар. Вообще ничего. Разве что сын... Но он пойдет своей дорогой, и совпадет она с ее путем или нет - Эвинне останется неведомо.

Но дело даже не в этом. Осталось несделанным главное дело: Сколен не смог сбросить иго, еще десятки, а то и сотни лет сколенцы будут рождаться под пятой алков. Со временем, быть может, все привыкнут к такому положению: алки перестанут жечь деревни и резать людей, как баранов, а сколенцы приноровятся при появлении алка гнуть спину и срывать с голов шапки. Но так и будут отдавать алкам плоды своих трудов, будто Боги создавали все только для них... А если даже найдутся смельчаки, которые попытаются переиграть историю - удастся ли им задуманное? Не приведет ли новое восстание к еще большим жертвам - и в итоге все равно разгрому и новым унижениям? Может быть, разумнее отказаться от борьбы, смириться с неизбежным? Когда-нибудь жертвы забудутся, а призраки прошлого - не повод жертвовать настоящим и будущим. Жили же как-то люди шестнадцать лет - проживут и еще сто...

Нет! От нее в мире останется гораздо больше, чем обычно остается от человека. От нее останутся Память и Мечта. Память о том, как сладок вкус вырванной с боем победы. И Мечта о счастливой жизни в свободной стране, где не надо гнуть спину перед убийцей и насильником из-за моря, где труд - это радость, жизнь - любовь, а в будущее смотрят с надеждой. О стране, которую можно пройти, нигде не встречая заборов и лая свирепых псов. Не боясь, что тебя изнасилуют, ограбят и убьют только потому, что кто-то когда-то проиграл битву. О стране, где земля будет в руках тех, кто ее пашет.

Она, ее друзья и соратники, попытались. Не получилось, пришлось сразу же воевать, а больше ничего не успели. Но кто сказал, что не получится и у детей? А у внуков? А у правнуков?

Такого не может быть, сказал бы многомудрый отец Велиан? Потому что люди - скоты, а Боги предопределили одним всегда быть снизу, а другим сверху? Ну, так каждый судит по себе. А даже если и так... Неужели мир станет хуже, если осуществить хоть самую малость от этой Мечты? Даже за эту малость не жаль отдать жизнь.

Эвинна заснула спокойно, будто не в ночь перед казнью. Теперь она знала, что права. Однажды те, кто пойдут по ее стопам, дойдут до конца и сделают мир лучше.

Когда наступило утро, охранники открыли дверь. Они не торопили ее, но и Эвинна не видела смысла тянуть: решение принято, все, что могла, она сделала, ничего с этим миром ее больше не связывает. Мяться и оттягивать конец было бы теперь недостойным шутовством. Надев на руки кандалы, ее вывели на улицу. Она зажмурила глаза, отвыкшие от солнечного света, но и сквозь веки пробивалось небесное пламя. Прощальный привет Справедливого Стиглона. Или не прощальный? Как-то Он встретит ее там? И увидит ли она там Эгинара, Фольвед, братьев и сестер?