Кровавый разлив
Шрифт:
— Когда жъ я совсмъ уже здоровый! — Кочетковъ топнулъ залченной ногой. — Ничего не болитъ…
— „Хотится“… Это Стрункинъ такъ говоритъ… „хотится“.
… И даже мысленно не могъ Пасхаловъ докончить фразу, сказать ее цликомъ, такъ, какъ произносилъ еи Стрункинъ…
И чернолицый Асвадуровъ, сидвшій на койк, и Тихонъ Кочетковъ, и вс другіе больные, стоявшіе въ кабинет, вс сразу замтили, что странное что-то и недоброе творится съ докторомъ…
Онъ поблднлъ, поблднли даже яркія, сочныя губы его, он скосились на сторону и стали дрожать. Какъ будто страшное, дикое и непонятное видніе предстало вдругъ предъ нимъ, предстало и на него навалилось… Голова Федора Павловича ушла въ плечи, плечи нагнулись, и вся фигура его покачнулась, какъ отъ сильнаго и внезапнаго толчка… „Хотится“… „Въ погром участіе принять хотится“…
… - Ничего… ничего… — мелькало въ голов Пасхалова. — Ничего не случилось… Тутъ Стрункинъ… Мальчика развратилъ Стрункинъ… и другіе… Онъ все же мальчикъ еще… Они научили… Они…
Въ кабинет было очень тихо.
Пересталъ стонать боявшійся боли Асвадуровъ, ничего не говорилъ Кочетковъ, стоявшій съ большой чашкой и распечатаннымъ пакетомъ гигроскопической ваты. И другіе больные тоже молчали. Т, которые стояли впереди, потупились… А т, которые стояли сзади, протянули шею межъ плечами товарищей и старались увидть…
Стрункинъ же, скрывавшійся между шкафомъ и старикомъ Спиридонычемъ, подавалъ какіе-то сигналы Кочеткову, что-то ему показывалъ пальцами и, подмигивая, ободряюще моталъ головой.
Когда, около полудня, Федоръ Павловичъ выходилъ изъ больницы, фельдшеръ Небесный тихонько, на цыпочкахъ, слдовалъ за нимъ и недалеко отъ воротъ остановился въ радостномъ ожиданіи… Сейчасъ подворотнему Трохиму будетъ нагоняй. Здоровый будетъ нагоняй!
Трохимъ, одноглазый, старый хохолъ, съ круглой, колючей бородой и подстриженными усами, въ кожух и самодльной, на боченокъ похожей шапк, сработанной изъ ветхой овчины и остатковъ валенокъ, не торопясь сползъ съ тумбы, на которой грлся, и также не торопясь открылъ калитку. Онъ не открылъ ее широко, а только слегка отвелъ и образовалъ щель, такую узкую, что даже тонкій, худой Пасхаловъ еле протиснулся, зацпившись обоими боками. Выпустивъ доктора, Трохимъ просунулъ голову въ щель, осмотрлъ дремотнымъ глазомъ улицу, — квасню, гд продавались и смячки, и подгнившіе арбузы, двухъ извозчиковъ, ожидавшихъ сдока, пьяную бабу, оравшую у винной лавки, — и затмъ, съ шумомъ понюхавъ табаку, побрелъ на прежнее мсто, на тумбу, залитую тепломъ и свтомъ.
Нагоняя не было, и фельдшеръ жалобно поникъ. Вс прохвосты, вс сукины сыны и жулики!.. Онъ направился въ палаты… Но тутъ послышался стукъ въ калитку. Когда подворотній открылъ, въ ней показался Федоръ Павловичъ.
— Послушайте… пойдите къ фельдшеру… скажите фельдшеру, чтобы… чтобы выписать Кочеткова… выписать его…
Докторъ говорилъ отрывисто, торопливо, волнуясь, не глядя на подворотняго, и на лиц его былъ испугъ. Похоже было, будто онъ боится, самого себя боится, и боится того, что говоритъ. Каждое слово его было злымъ, смертоноснымъ паукомъ, и страшно было его слышать, и противно было видть, какъ бжитъ оно, полное яда.
— Приказываю! — вдругъ вскрикнулъ Пасхаловъ, поднявъ голову. — Чтобы сейчасъ же… Пусть идетъ!.. Сейчасъ же!.. И куда хочетъ.
— Куда хочетъ, Федоръ Павловичъ, — услужливо взвизгнулъ Небесный, подбгая. — Конечно, я сейчасъ… Пусть куда хочетъ… Я сію минуту…
Пасхаловъ медленно пошелъ черезъ дорогу.
— Федоръ Павловичъ! — горестно всхлипнулъ Небесный, устремляясь за нимъ. — А что же будетъ?.. а насчетъ того… что же будетъ?..
Пасхаловъ остановился.
— Что же будетъ съ негативами? — въ отчаяніи прокричалъ фельдшеръ.
Съ минуту Пасхаловъ смотрлъ на фельдшера, — далекими, затуманенными глазами… Потомъ повернулся и пошелъ дальше.
— Жаловався? — спокойно освдомился Трохимъ у Небеснаго.
— Погодите, погодите!.. Еще вамъ достанется!.. Еще вы свое получите…
Трохимъ, не торопясь, услся на тумбу, не торопясь, сдвинулъ самодльную, на боченокъ похожую, шапку къ затылку и, не торопясь, съ разстановкой сказалъ:
— Бісова ты таракуцка!
VI
Восемнадцать тысячъ человкъ сдавлено было страхомъ.
Нсколько дней ужъ носились ужасные слухи о грозномъ погром въ сосднемъ большомъ город, объ избіеніи въ цломъ ряд другихъ городовъ и мстечекъ. Опредленнаго знали мало, газеты запаздывали, почти никто въ городъ не прізжалъ, и нельзя было сказать въ точности, кто именно слухи привезъ. Но слухи множились, роились, зловщіе, жестокіе, безконечно разнообразясь и видоизмняясь; они ползли неотвратимо, какъ тучи ядовитыхъ змй, и все покрывали собой, и все мертвили.
Промелькнуло семнадцатое октября… А потомъ страшная правда стала обнажаться, она всми ясно угадывалась, и, разгаданная, рождала въ сердцахъ трепетъ предсмертнаго часа.
По всей «черт» распространился погромный разливъ, онъ вышелъ далеко за «черту» и затопилъ всю страну. И куда не дошли еще красныя волны, он дойдутъ сегодня, завтра, — дойдутъ непремнно, смертоносныя, бурныя, властныя…
И страшась за себя, за тхъ, кто былъ поблизости, въ жестокой тоск думали люди о другихъ, о невдомыхъ, — о невдомыхъ, но родныхъ, — по скорби, по мук, по смерти. О всемъ народ думали, о всхъ шести милліонахъ обреченныхъ. На югъ обернуться, на сверъ, на востокъ и на западъ, — везд, всюду, за много десятковъ верстъ, и за сотни верстъ, везд лежатъ города, мстечки, желзнодорожныя станціи, въ нихъ живутъ они, невдомые родные, постоянно, отъ дня рожденія до послдняго часа несчастные, угнетенные, затравленные. И везд теперь ихъ бьютъ и разоряютъ, и везд рыдаютъ они и стонутъ… Если бы каждый стонъ былъ каплей, а вопли росинкой, — потонула бы безслдно земля.
И знали люди: спасенья нтъ, выхода нтъ, и вс раньше происходившія зврства — легкая непріятность въ сравненіи съ тмъ, что наступаетъ. Идутъ кровавыя волны.
Ненавидя свою слабость и презирая ее, пошли люди къ властямъ, — просить защиты…
Отдавая отчетъ о своей миссіи населенію, депутаты значительно смягчили полученный отвтъ. Не хватало духа передать его во всей точности. Наиболе же страшныя слова они скрыли совсмъ, скрыли въ своемъ сердц, и когти этихъ словъ рвали сердце; а длинные зубы угрозы вонзались въ него, и въ немъ оставались… Понемногу, однако же, населеніе истину узнало, всю до конца, и тогда тни близкаго безумія стали появляться въ глазахъ. Теперь уже всмъ, даже наиболе оптимистически настроеннымъ людямъ, стало ясно, что случится самое худшее, что избгнуть этого худшаго уже нельзя. Оно придетъ, оно неизбжно, оно раздавитъ, оно уничтожитъ. И хотя знали, что укрыться нельзя, укрыться старались. Странное и дикое бгство началось во всемъ город. Кто имлъ возможность наскоро упаковывалъ кой-какія вещи — часто не самое нужное, не самое цнное — и несся къ вокзалу. Уже знали, что бьютъ на станціяхъ и на вокзалахъ, бьютъ въ вагонахъ и въ городахъ вдоль линіи, — и все же бросались на вокзалъ… Многіе съ окраинъ переходили въ центральную часть города, и были такіе, которые изъ центральныхъ кварталовъ бжали за городъ… И если совсмъ уже некуда было бжать, уходили изъ своей квартиры въ квартиру сосда, — въ то время, какъ сосдъ, покинувъ свой уголъ, несся растерянный прочь, ища спасенія въ другомъ мст… Безъ плана, безъ мысли, безъ вры бжали и метались, не зная куда бжать, бжали, какъ будто въ самомъ процесс бгства было что-то облегчающее. И такъ широко разлилась эта потребность бжать и искать безопаснаго мста, что самые спокойные люди, самые разсудительные, какъ ни сдерживали себя и ни убждали, при вид какъ бгутъ другіе, какъ бгутъ вс, приходили, наконецъ, въ такое невыносимое волненіе, что начинали метаться, кричать и стонать…
Бжали. Укрывались. Но везд было страшно, все было страшно. Везд было опасно, все было опасно. Забивались въ сарай, — и страшна была темнота его, и страшенъ былъ свтъ, проникавшій въ щели. Уходили въ погребъ, — и страшно было молчаніе его, и страшенъ былъ гулъ, доносившійся извн. На чердакъ взбирались, — и страшно было оставаться тамъ, и ясно, такъ отчетливо и ясно видли люди, какъ сбрасываютъ ихъ съ чердака внизъ, головою внизъ, на камни, на топоры, на окровавленные ломы… Везд было опасно, все было опасно. Въ первомъ этаж опасно потому, что сюда прежде всего проникнутъ громилы. Въ этажахъ верхнихъ опасно потому, что оттуда трудне бжать. Днемъ опасно потому, что свтло и все видно, ночью опасно потому, что темно и ничего не видно. Опасно находиться въ дом, населенномъ евреями, — сюда громилы придутъ тучею. Опасно оставаться въ дом съ жильцами русскими, — тутъ свои же сосди изувчатъ. Какъ воздухъ есть везд, какъ наполняетъ во время ливня вс выбоины дороги вода, такъ везд былъ страхъ, отъ каждаго предмета, отъ каждой мисли, отъ движенія каждаго, и звука. На что ни посмотришь — все рождаетъ одно и то же жестокое и непобдимое чувство, чувство растущаго, все растущаго страха… И вс предметы вокругъ сдлались чуждыми, враждебными. Самыя невыразительныя вещи, и самыя любимыя, наиболе привычныя и трогательно-близкія — все, все смотрло съ холодной отчужденностью, съ затаенной, безмолвной угрозой. Каждымъ предметомъ можно ударить, и объ каждый предметъ можно ударить. И лампой могутъ раскроить черепъ, и объ шкафъ могутъ бить твоей головой. Съ балкона могутъ сбросить, и въ чулан могутъ задушить… Откуда знать, чмъ, какъ, на какомъ мст искалчатъ тебя, и при посредств чего покроютъ смертельными ранами? Moжетъ быть добрыми кормильцами-инструментами, которые много лтъ помогали добывать кусокъ хлба? Можетъ быть, зонтикомъ выколютъ глаза? Можетъ быть блой рубашечкой малютки-первенца перетянутъ теб шею? И не священный ли талесъ будетъ брошенъ на полъ подъ двушку-дочь, когда ее станутъ насиловать?
Все было опасно, все было страшно. Страшно было ходить и суетиться, — движеніями скоре навлечешь на себя вниманіе врага. Страшно было оставаться недвижными, — казалось тогда, что ничего не длаешь для своего спасенія, что ближе гибель. Страшно было оставаться безоружнымъ, — оружіемъ все же напугаешь, отгонишь врага. Страшно было оружіе имть — непривычная рука съ нимъ не справится, его отниметъ убійца, и твоимъ же орудіемъ самозащиты прерветъ твою жизнь… И припрятавъ въ карман какой-нибудь ножъ, револьверъ, или гирю, люди въ трепет нащупывали оружіе, не зная толкомъ, — другъ это, спаситель, сладостный мститель отчаянія, или, напротивъ того, ехидный предатель-убійца… Жадно хотлось ножъ сохранить — какъ послднее прибжище, какъ единственную надежду. И терзала жестокая потребность сейчасъ же выбросить его вонъ, подальше, какъ можно дальше…