Чтение онлайн

– Что общего имеет все это с бегинами с Санта Кроче?
– спросил Франческо нетерпеливо.

– Ну, - сказал Данте, - через некоторое время могущество французов вернулось, и они решили уничтожить врага. Фламандское дворянство получило почетный мир, но он означал конец восстания, и многие мятежники предпочли сбежать раньше, чем им пришлось бы под пытками признать свои преступные деяния. Возможно, это был момент, который они выбрали, чтобы принять покаяние на итальянской земле.

– Дайте мне хороший предлог, и я пошлю туда несколько наших солдат, - уверил его Франческо бесстрастно.
– Они выбьют их миленькую дверь, и вам приведут этих фламандских бегинов во дворец закованными в кандалы.

– У меня нет такого предлога и нет желания добиваться подобных мер, - твердо ответил Данте.
– И то, что я тебе говорил, это предположения, пока нет доказательств.

– По крайней мере, некоторые были бы уже повешены под солнцем, а некоторых уже вынули бы из петли, - сказал его собеседник, прежде чем налить себе еще вина.

– Да, - весело произнес Данте.
– Наши соотечественники имеют обыкновение утверждать, что там, «где нет повода для преследования, необходимо его изобрести». Я прочувствовал это на своей шкуре; кроме того, если они не имеют с нашим делом ничего общего, то преступления будут продолжаться, а мы только потеряем драгоценное время. И потом, что мы скажем нашим «кающимся братьям»?

– Ба!
– воскликнул Франческо.
– Вероятно, они не бросают никого в нужде, а некоторые копят свое подаяние.

Данте чувствовал себя снова опустошенным. Эти слова напомнили ему общее отношение к правосудию, которое иногда превращало понятие справедливости в нечто совершенно пустое. Данте задавался вопросом, где и когда «благородная дочь Рима» отставила в сторону священные традиции справедливости своих предков. Флорентийцы посвящали себя тому, чтобы обосновать такие явления, как вендетта, незаконные наказания, которые терпели многие невиновные, потому что главная цель состояла в том, чтобы не дать уйти действительно виновному. Таким образом, презиралось собрание ученых римских юристов, а практиковались произвольные аресты по малопонятным и вымышленным обвинениям. Систематически применялись пытки для получения разного рода признаний. Ежедневно можно было увидеть, как оправдывались виновные, если они стояли высоко на социальной лестнице; как обвинялись невиновные, у которых, к несчастью, не находилось достаточных денежных средств. И церковь в своей попирающей законы борьбе с ересями не укрепляла идеалы христианской справедливости, она была поглощена земным правосудием. Инквизиция соединяла в себе функции следователя и судьи на закрытых процессах, обладала огромной властью для арестов и заключения под стражу преступника, при этом было необязательно, даже не рекомендовалось, говорить обвиняемому, в чем его вина. Необязательно было называть имена свидетелей, давать задержанному защитника, оспаривать документы и доказательства было так же невозможно, как отменить окончательный приговор. Кроме того, инквизиция принимала обвинения даже от маленьких детей против их родителей и с радостью поддерживала жадность и злобу соседей. Все это приводило, без сомнения, к тому, что люди принимали все без вопросов, отворачивались - это был особый вид дикости.

– Тем не менее, мы не станем делать этого, - отрезал Данте.

Жест безразличия был единственным ответом Франческо, который взял новый кусок рыбы.

– Наша цель состоит в том, чтобы выяснить обстоятельства конкретных дел, - продолжал поэт, как был оправдываясь.
– Являются они мятежниками или нет, есть ли за ними другие преступления - задача для суда Божьего и тех людей, кому поручено этим заниматься. По правде говоря, нас привела к ним болтовня полоумного проповедника, которому верить не следует. Болтовня о вредных бегинах, которая ничего не стоит. И рассказы о немых демонах с голубями когтями, об этом вообще ничего нельзя сказать…

– Как пожелаете, - презрительно бросил Франческо.
– Это ваше расследование, ваш город и ваше имя поставлены на карту.

Данте чувствовал себя утомленным. У него кружилась голова от выпитого вина. Кроме того, сырость подействовала на его усталые кости. В моральном отношении он чувствовал себя ненамного лучше; он был удручен своим положением и этими гнусными событиями, которые казались почти свершившимся судом над его именем, он был бессилен найти логическую или просто приемлемую связь между своим произведением и преступлениями.

– Мое имя поставлено на карту?
– уточнил он.
– Только потому, что какие-то бессердечные ублюдки посеяли панику, использовав мое произведение. Я должен очистить свое имя, иначе мои руки тоже будут запятнаны кровью?

Ответом на это было молчание, тяжелым грузом повисшее в воздухе.

– Сколько раз я спрашивал себя об этом!
– продолжал Данте.
– Иногда мне хотелось бросить все и убраться из Флоренции, от моего прошлого, от моего имени и репутации. Вид, который приняло это дело, вовсе не облегчает горечь от моего тайного возвращения. Какую цену можно заплатить за правду? Если нам удастся ее найти…

Молчание стало еще более тягостным, и Данте не хотелось нарушать его. Молчание превратилось в тень, опустившуюся на обоих людей. Неожиданно Франческо заговорил:

– Вы говорите о правде… но этим утром вы говорили о том, что у каждого своя правда…

Данте удивленно кивнул. Он стал сомневаться в том, что его слова не затронули его сильного спутника.

– Вероятно. Так говорят.

– Значит, единой правды нет… - произнес Франческо очень неуверенно.
– Как это возможно?

Данте поерзал на своем стуле, почувствовав снова интерес к беседе.

– Возможно. Но что ты имеешь в виду?

Франческо был взволнован. Казалось, он чувствует себя неудобно, и Данте испугался, что он захочет так же неожиданно прервать разговор. Однако он постарался объясниться.

– Говорят, - пробормотал молодой человек, - что у правды есть только один путь.

– Это прописная истина, Франческо, - ответил Данте с улыбкой.
– Нет ничего несомненного.

– Но только если мы знаем правду, мы можем быть по-настоящему свободными… нам постоянно это говорят, - сказал Франческо.
– Правда освободит нас, так сказал Августин. Как может быть несколько правд?

– Возможно, Августин был заинтересован в том, чтобы ограничиться той правдой, которая давала чрезмерную свободу ему, - проворчал Данте.
– Однако стать великим примером христианской жизни ему помогла не несчастная юность. В любом случае, эта фраза, которую любят повторять, в действительности взята из Евангелия от Иоанна…

– То, что вы говорите, звучит как богохульство, - резко перебил Франческо, откинувшись на стуле. Он был огорчен своей ошибкой.
– Значит, одной правды не существует?

– Она есть, конечно, - убежденно ответил Данте.
– Несомненно, что Бог и есть единственная правда. И это имел в виду Иоанн, и это неоспоримо. Конец один, но пути разные.

Франческо молчал в смущении. Данте спокойно улыбнулся.

– Разве не верно, что разные пути ведут в один город?
– спросил он.

– Не понимаю, в чем тут смысл, - ответил Кафферелли.

– Послушай, Франческо, - продолжал поэт, не теряя спокойствия, - я тоже думал, что существует одна-единственная правда - моя правда. За то, что я ее отстаивал, меня изгнали с родины, мне пришлось объединиться с другими, которые мечтали о том же, что и я, - о возвращении; однако в то же время они отстаивали другую правду, иногда совсем отличную от моей. Так что я оказался в середине сумасшедшей и нечестивой компании. А что происходило в это время во Флоренции?
– спросил он.
– Те, кого я считал заблуждавшимися, поддержали правительство. Теперь, когда я вернулся, то увидел, что моя Флоренция не заметила, как превратилась в прогнивший Вавилон, город в плену разложения, развращенный и брошенный в катастрофу; не исключая, конечно, жуткие события, о которых мы все знаем. Нет, это не все, Франческо. При этом, вернувшись, я встретился с городом еще более великим, более красивым, чем тот, который я когда-то покинул. Разве не этого мы все желаем в душе? Видишь, разные пути для достижения одного. И все же я не думаю, что ошибался. И знаешь, я, Данте Алигьери, упрямый поэт.

Он закончил свое излияние с грустной улыбкой. Франческо вмешался в эту речь, чтобы сменить тему, что показывало, с каким вниманием он относился к словам Данте в редкие моменты их разговоров.

– Мой отец, несомненно, знал вас, - сказал он.
– И он уважал вас. Я думал, что ваше присутствие в этих рядах определило его решение, когда он больше не стал защищаться. Возможно, поэтому я научился презирать вас - чтобы не уважать вас так, как он. Я считал вас одной из причин его упрямства, которое привело к краху и нищете и его самого, и всю семью.