Чтение онлайн

— Пасынку? — переспросила я, брови взлетели вверх. Возможно, у нас с Дидом было больше общего, чем я думала.

— Да. — Гейдж прочистил горло, снова проводя ладонями по лицу. — Просто… никому не говори, — сказал он, строго глядя на меня.

— Зачем мне, Гейдж? Я никогда не опущусь так низко.

— Я верю тебе. Просто говорю. Монтана и Рой даже не знают… по крайней мере, пока.

Я отмахнулась от его слов, и как только почувствовала себя достаточно устойчивой, встала и направилась на кухню. Взяла бутылку воды и залпом выпила, а затем ворвался Бен, сообщив, что шоу сегодня действительно отменено, и что он отправил Бентли домой. Бен позвонил в больницу через несколько минут и сказал нам, что у Дида сломано ребро и множественные ушибы. Ему пришлось зашивать лоб и левую руку.

Мне было ужасно жаль Дида, и я хотела навестить его, но Гейдж сказал не беспокоиться, что он и группа передадут мои соболезнования вместе с парой игривых поцелуев. Я попыталась быть счастливой после его ухода, но, обернувшись, почувствовала себя еще хуже.

Бен сидел за столом, вздыхая раз за разом над стопкой виски. Чувствовала себя ужасно, потому что часть меня знала, что я — причина, по которой ему пришлось отправить Бентли. Это был выбор между человеком, которого он любил, и его дочерью и карьерой. Я благодарна, что он выбрал карьеру и меня, потому что были люди, которых я знала, кто выбрал бы мужчину вместо собственного ребенка… вместо собственного будущего. Я не могла заполнить пустоту, которую, как я знала, вырезали в его груди, своей любовью. Моей дочерней любви было недостаточно.

Я не видела Бена таким подавленным с тех пор, как моя мама обокрала нас. Это был мой последний год в школе, и мы с Беном совершили мини-поездку в Вирджиния-Бич, чтобы он мог решить некоторые дела. Когда мы вернулись домой, дом оказался полностью разгромлен. Большинство наших ценностей исчезло — телевизоры, столовое серебро, фарфор, диваны… даже наши кровати были украдены. Все пропало, и мы знали, что это сделала моя мама. Она завидовала, злилась, что я, наконец, решила переехать к Бену. Она угрожала нам миллион раз, но мы никогда не думали, что она действительно на это решится.

Единственное, что осталось в той квартире в день ограбления и заставило меня думать, что она все же заботилась обо мне, — мои художественные принадлежности. Они остались лежать нетронутыми в том же углу комнаты, и этот вид сломал меня.

Мы с Беном жили в крошечной однокомнатной квартире, и у нас почти не было денег после того, как его уволили, поэтому потеря всего этого убила нас. Убила его. Он остался без работы и ненавидел, что не мог меня обеспечивать, но каждую копейку, которую получал, тратил на меня, чтобы сделать меня счастливой. Когда через несколько недель ему предложили должность менеджера группы, все наладилось. Он работал усердно и в итоге вернул все обратно. Потребовалось время, но он сделал это. Даже купил дом побольше, и раз уж он отдал мне единственную спальню в своей квартире, я сказала ему занять главную комнату в новом доме. Я настаивала, потому что он его купил и заслужил. Но он просто отказался, сказав, что хотел дать мне весь мир и больше. Через некоторое время я перестала спорить с ним и приняла это. Никогда не смогу отблагодарить Бена достаточно за его щедрость.

Я вынырнула из воспоминаний и обняла Бена, пока мы немного говорили о его ситуации с Бентли. Он передал мне то, что сказал Бентли:

«Я устал слышать, что ты калечишь своего сына. Ты чуть не ранил мою дочь. Мы не можем продолжать, Бентли. Ты должен уйти. Это вредит группе… мне жаль, но… ты уволен».

Мне было больно слышать эти слова из его уст, потому что с каждым словом его голос дрожал. К концу нашего разговора Бен осушил пятую стопку и поспешил в свою комнату, захлопнув дверь, прежде чем кто-либо мог увидеть его слезы. Я знала, что он плакал. Слышала его всхлипывания и рыдания, пока шла в ванную принять душ. Каждый его стон бил по моим нервам, заставляя чувствовать себя виноватой. Глубоко в душе я знала, что действительно была виновата; он просто не хотел, чтобы это выглядело как моя вина.

Если бы я не вступилась и не помогла Диду, Бентли, вероятно, все еще был бы рядом, а Дид просто отмахнулся бы, как всегда. Если бы я никогда не присоединилась к туру, Гейдж мог бы находиться рядом с Дидом больше, и Дид не подвергался бы побоям и насилию. У него был бы кто-то, кто прикрыл бы его каждую ночь. Бентли не искал бы его, потому что знал, что не сможет ударить его, пока он с группой. Парни могли бы играть, и шоу никогда бы не отменили. Меня больше всего ранило осознание, что мой отец несчастен — что Гейдж дал обещание Диду, но нарушил его, чтобы проводить больше времени со мной, девушкой, которую только что встретил. Девушкой, которую только начинал узнавать.

Но больше всего меня ранил тот досадный факт, что Бен не вышел из своей комнаты до следующего дня.

Снова почувствовать

Все решили, что лучше уехать из Чикаго и обосноваться в Нью-Йорке, раз шоу отменили. Две вещи сильно беспокоили меня по поводу пребывания в Нью-Йорке. Первая — мы оставались на целую неделю, так как группа не выступала до выходных. Вторая — как я ни старалась перестать об этом думать, но это будет моя последняя неделя в туре.

Мои первые мысли о туре являлись такими: он будет дерьмовым и полной тратой времени. Но все почему-то изменилось. Может, потому что впервые у меня появились друзья. Впервые мне нравилось проводить время с парнем — к тому же очень горячим парнем. Он не был обычным человеком. Хотя и считал себя таковым, но для меня он им не был. Он являлся Гейджем Гренделем. Рок-богом.

Я заметила, что стала менее открытой к встречам с Гейджем, чем раньше. Первые две ночи Гейдж не придавал этому значения и не колеблясь уходил. Он целовал меня на прощание и затем уходил с Монтаной и Роем. Дид застрял в трейлере, за ним ухаживали несколько девушек, которых подобрал для него Монтана, а также настоящая медсестра. Ему нужно было поправиться к выходным, и я была даже рада за девушек, находящихся рядом с ним. По крайней мере, он был крепким парнем. И снова улыбался.

Вид того, как Дид подвергался насилию со стороны собственного отчима, снова и снова возвращал меня в прошлое. После стольких лет забвения до меня дошло, что я прошла через то же самое в свое время, и эта мысль ужасала меня. Я заставляла себя улыбаться и так часто уходила в себя, надеясь, что никто не заметит. Я сидела на диване, когда все уходили, а когда наступала ночь и никто не возвращался, я проваливалась в кровать, сворачивалась калачиком и делала то, что ненавидела больше всего.

Плакала.

Я ненавидела плакать. Ненавидела чувствовать себя слабой. Я была сильной. И знала это, но не могла смириться. Не могла смириться с тем, как моя мать могла просто позволить моему отчиму делать со мной все, что угодно. Как она могла позволить мужчине причинять боль своей единственной дочке? Своей плоти и крови.

Иногда она заступалась за меня, но только иногда — если ей что-то от меня было нужно. Если ей нужно, чтобы я «достала» что-то из магазина или «собрала» пару баксов у друзей на улице. Я была ужасной и ненавидела себя за это.

Слезы продолжали катиться, но я яростно смахивала их с лица. Не хотела оставлять на себе и следа. Не хотела этих слез из-за боли, которую она мне причинила. Просто хотела спать, и в конце концов, благодаря прохладным подушкам и уставшим глазам, я не сопротивлялась. Погружалась в сон.

Я ворочалась во сне, видя образы Гейджа. Он был повсюду, и в какой-то момент я готова поклясться, что слышала его голос. Повернулась во сне в попытке избавиться от его образа и снова услышала, как он звал меня по имени, и мои веки распахнулись. Я ахнула, увидев, что он наклонился надо мной, его рука лежала на моей талии, а карие глаза сужены от недоумения.