Чтение онлайн

После похорон великого князя в Орду отправляется новгородец Семен Судаков с посольством: просить ярлык на великое княжение для князя Суздальского Константина. Такое решение исходило от совета бояр. Но его в Орде не послушали и ярлык отдали последнему оставшемуся в живых брату Симеона Гордого Ивану. Ему на тот момент было 27 лет. Так начинается противостояние московских и суздальских князей за право наследования великокняжеского престола. Особая роль здесь принадлежит Дмитрию Константиновичу (1322–1383), сыну суздальского князя.

Тогда на великокняжеский престол претендовали три князя — все потомки Ярослава Всеволодовича Большое Гнездо (1191–1246): суздальско-нижегородский князь Дмитрий Константинович, как правнук от четвертого сына Ярослава Всеволодовича — Андрея Ярославина; тверской князь Михаил Александрович — как правнук от седьмого сына Ярослава Всеволодовича — Ярослава Ярославина и брат Симеона Ивановича Гордого — Иван. Симеон Гордый был правнуком второго сына Ярослава Всеволодовича — Александра Ярославина (Невского), внуком младшего сына Александра Невского Даниила. Его родство определяется по единственной записи в Лаврентьевской летописи на вставном 167-м листе. Возможно, именно это последнее обстоятельство родства и подвергалось больше всего сомнению. Согласно лествичному праву перехода престола от старшего брата к младшему, а после его смерти к старшему сыну по линии старшего брата, правами на престол больше всех владел Дмитрий Константинович Суздальский.

Дмитрий Константинович ярлык на Великое княжение Владимирское все-таки получит, но только после смерти Ивана Красного, да и то на время. Главная проблема для него заключалась в том, что город Владимир к тому времени фактически перестал быть резиденцией великих князей. Центр политической и хозяйственной жизни давно переместился в Москву. Поддержки московских бояр он не получил, а значит, и реальной власти не имел. В 1364 г. он добровольно откажется от своих прав в пользу сына Ивана Красного Дмитрия (впоследствии Донского).

Сложнее оказался конфликт между Москвой и Тверью. Михаил Александрович мог гордиться своим дедом Михаилом Ярославичем по двум причинам: во-первых, тот в свое время имел титул Великого князя всея Руси (1305–1318), во-вторых, был убит в Орде за открытое непризнание власти татар. Его претензии на престол подкреплялись военной поддержкой соседней Литвы. Великий князь Литовский Ольгерд был женат на дочери Михаила Ярославича Иулиане. Ольгерд дважды водил свои войска на Москву, желая посадить на Москву своего тверского родственника, но безуспешно. Михаил, осознавая зыбкость своего положения, то отказывался от своего права на великокняжеский престол, признавая себя младшим братом московского князя, то опять ехал добиваться ярлыка на княжение в Орду. Он так и умер, до конца своей жизни не смирившись с положением «младшего брата». Его годы жизни: 1333–1399.

Вопрос династической преемственности оказался крайне принципиальным с точки зрения легитимизации власти. Доказавший право первенства имел моральное основание на проведение политики присоединения к Московскому княжеству других славянских земель, удельных княжеств. Правопреемственность должна была в этом случае обеспечиваться непрерывностью смены поколений князей одного рода, вплоть до первого, родоначальника. Однако за столетие монголо-татарского владычества многие родственные связи княжеских родов были нарушены. Поэтому они оспаривались. Лишь отголосок этих распрей в продолжение всего этого времени и доносит до нас самая древняя летопись — Лаврентьевская. Окончание своей летописи Лаврентий датирует 1377 г. Следовательно, она была написана при жизни Дмитрия Константиновича (1322–1383) и Михаила Александровича (13331399). Возможно, тогда же в летописи появляется и вставной 167-й лист. Упоминая суздальского князя, Лаврентий называет и еще одно имя — епископа Суздальского Дионисия, по благословению, а точнее, по поручению которого, как сообщается в летописи, она составлялась. Личность этого человека, несомненно, привлекает к себе внимание, так как события, в которых он принимал участие, ясно показывают заинтересованность Константинопольского патриархата в утверждении действительно сильной и единой власти в Московии с сохранением православия. А начальным вопросом в летописи стоял как раз вопрос о том, кто первее всех на Руси стал княжить.

В условиях дестабилизации внутренней обстановки и сохраняющейся экономической зависимости от Орды обращает на себя внимание запись в Новгородской летописи под 1376 г. совершенно другого характера. В ней говорится следующее: приходил по весне в Новгород митрополит Марк от святой Богородицы с Синайской горы, «милости ради». А через некоторое время из Иерусалима архимандрит Вонифантий, тоже милости ради. Слово «милости» подразумевает милостыню, подаяние. Таким образом, мы узнаем о визите первых просителей на содержание христианских церквей и монастырей из далеких земель. И это в те-то тяжелые для Руси годы. И просителям не отказывают. Сей безобидный жест дипломатического милосердия имел далекоидущие последствия.

Митрополит Киевский и всея Руси Киприан (ок. 1330–1406) известен как видный политический деятель, переводчик и писатель. Его путь от момента поставления митрополитом до момента признания занял практически 15 лет. Ему придется пройти через позор открытого неприятия, личного оскорбления, грабеж и заточение в темнице. Тем не менее он оставался верен намеченной цели. Она видна была сразу по нареченному ему титулу митрополита Киевского, Русского и Литовского в 1375 г. Таким образом, единение православных церквей в этих княжествах предполагало и единство политическое исторически близких по этническому составу земель. Этому благоприятствовали определенные условия.

В 1353 г. в Константинополь отправляется новгородский архиепископ Моисей с извещением о смерти митрополита Феогноста. По сложившимся правилам митрополита на Русь назначали в Константинопольской патриархии с обязательным утверждением кандидатуры императором Византии. В задачу новгородского архиепископа входило оповестить о случившемся, дождаться нового назначенца и с ним вернуться в Москву. Особая роль Моисея заключалась в том, чтобы при выборе нового митрополита учитывалось мнение самого Моисея как представителя Московской митрополии: назначенец должен был отличаться благочестием и не быть замешанным в каких-либо скандалах. Возможно, это был намек на неблаговидные действия покойного Феогноста. Однако новгородский архиепископ возвращается один, привезя «ризы крестцаты, и грамоты с великим пожалованием от цесаря и от патриарха, и златую печать». То есть все символические атрибуты духовной власти. Право выбора митрополита всея Руси предлагалось решать на месте. В зачумленную Русь желающих ехать, несмотря на престижность митрополичьей кафедры и должности, из-за которой постоянно велась подковерная борьба, на этот раз не нашлось. Там просто испугались. Уже на следующий год за доставлением митрополитом в Константинополь отправляется архиепископ Алексий (Бяконт), русский по национальности. Он хотел добиваться признания своей легитимности через процедуру утверждения константинопольским патриархом и императором Византии. Тут-то в Царьграде и спохватились, что могут утратить влияние на Московию. Алексея митрополитом утвердили, но в сопроводительной грамоте патриарха Филофея к великому князю и к русской митрополии (Киевской и всея Руси) недвусмысленно читается, что они признают Алексея исключительно по его заслугам, «.. но отнюдь не соизволяем и не полагаем, чтобы впоследствии и кто-нибудь другой из обитающих в России был там архиереем…»112.

Здесь следует обратиться к церковной истории, в контексте с историей общеевропейской. К началу второй половины XIV в. мы застаем некогда могущественную Византийскую империю в глубоком кризисе: политическом, экономическом, демографическом. Ослабленная крестоносцами, бесцеремонно перемещавшимися из Европы по побережью Адриатического моря в Обетованную землю и обратно в течение нескольких столетий осевшими латинянами-католиками, превратившимися из воинов в грабителей-мародеров, Византия, кроме прочего, увязла в своей собственной гражданской войне. Между сторонниками новопровозглашенного малолетнего императора Иоанна V Палеолога, после смерти Андроника в 1341 г., и сторонниками командующего армией (доместика) Иоанна Кантакузена разгорается нешуточный спор за право регентства. Против Кантакузена, который должен был стать регентом по уже сложившейся традиции, выступила мать Иоанна Палеолога Анна Савойская. За ее спиной стояла аристократия, землевладельцы, скажем так, все остальные круги высокого достатка. За Кантакузена выступали городские ремесленники, поденщики, крестьяне и все остальные, кто жил впроголодь. Что послужило поводом — уже не важно, но в столице империи Константинополе в один момент начались массовые погромы богатых имений, торговых лавок. Доведенное до крайности население выплеснуло всю ненависть на своих эксплуататоров. В скором времени они переросли в открытое восстание населения по всей империи, и особенно в ближних районах Балканского полуострова. В конфликт втянулись болгары, фракийцы, македонцы и другие народы, а также турки-османы. Их Анна Савойская пригласит к себе на службу. Кончится это очень плачевно для авторитета самой Анны. Турок она направит для усмирения восстания в при дунайских землях. Это будет 1347 г. Турки кочевали в южных районах Закавказья и оказались в более выигрышной ситуации перед кочевниками Северного Закавказья, Причерноморья, Южных Карпат. Черная смерть, проредившая население монгольской Орды, Ближнего Востока и Европы, удивительным образом не коснулась внутренних районов Средней Азии. Турки вошли во Фракию, продвинулись до низовьев Дуная через болгар до сербских деревень, но так и не нашли никого, с кем можно было бы сражаться. Они не нашли и того, чем можно было бы поживиться, кроме брошенных обугленных жилищ и истлевших трупов людей и животных. Обратно они возвращались через Македонию, представлявшую то же самое зрелище. Раздосадованные турки разграбили и погромили жителей предместья Константинополя. Эти события повлияли на установление перемирия в 1347 г. между конфликтующими сторонами. Кантакузен становится соправителем Иоанна V с именем Иоанна VI. В закрепление отношений он отдает замуж за подросшего Иоанна свою дочь.

Тем временем Константинополь десять лет приходил в себя от последствий пандемии чумы. С улиц и домов убрали трупы, тротуары помыли и выскоблили. Беспокоило только одно: город оказался в окружении турок. От бывшей империи остался один Константинополь, неприступный символ былого величия и центр христианского мира. Турки то подходили к городу, грозя нападением и требуя выкупа, то ненадолго отступали. Круговой полной осады еще не было, но все понимали: рано или поздно это должно случиться. Начались лихорадочные поиски решения проблемы. Пошли один за другим государственные перевороты, смена патриархов. Правящая верхушка обратилась за помощью к европейским монархам и папе римскому с просьбой организовать новый Крестовый поход против завоевателей турок-османов. Они готовы были поступиться православной верой и принять унию от

Римской церкви. Они понимали, что сохранившиеся в Греции, Болгарии православные монастыри и церкви утратили свою экономическую независимость. Пожертвования от нищего населения не обеспечивали в достаточной степени условий для выживания. Единственный очаг православия сохранялся в Московской Руси, где монголы и татары проявляли терпение и благосклонность к чуждой им вере. Если с Крестовым походом никак не получалось, то восточные славяне могли оказаться тем живительным ручейком вспомоществований, благодаря которому Константинопольский патриархат мог сохранять свою идеологическую миссию — символа единства и верховенства в православном мире.