Чтение онлайн

Сегодняшние мегарегионы выполняют функции, отчасти схожие с функциями великих городов прошлого, – аккумулируют таланты, производственные мощности, инновации и рынки. Но мегарегионы делают это в значительно больших масштабах. Ранее города были частью национальных систем – нынешние города глобализация включила во всемирную конкуренцию. Когда распределение экономической активности приобрело глобальный характер, глобальной стала и система городов, а это значит, что теперь города состязаются между собой в глобальном масштабе. Следовательно, функция подлинных двигателей глобальной экономики переходит от городов к более крупным и более конкурентоспособным экономическим единицам – мегарегионам.

Об экономическом росте и развитии принято думать в терминах национальных государств. Классики экономической теории Адам Смит и Дэвид Рикардо утверждали, что национальное государство является движущей силой экономического роста. Согласно знаменитой теории Рикардо, у разных стран есть стимул специализироваться на различных видах производства, так как это позволит им приобрести и сохранить «сравнительное преимущество» перед другими[1].

Многие специалисты по экономической истории считают, что сельские поселения перерастают в города, а города – в национальные государства. На самом деле экономическая активность – ремесло, торговля, инновации – всегда возникала в городах. Города, а теперь мегарегионы, всегда были главными двигателями экономического роста и развития.

Первой поняла это великая урбанистка Джейн Джекобс, из работ которой наиболее известен полный язвительной критики труд «Смерть и жизнь больших американских городов»; еще две ее важные книги, «Экономика городов» и «Города и богатство наций», менее популярны[2]. В «Экономике городов», опубликованной в 1969 году, Джекобс опровергает старую теорию о том, что города начали возникать лишь после того, как земледелие стало достаточно продуктивным, чтобы производить излишки пищи сверх необходимого для выживания. По мнению Джекобс, первые города формировались вокруг зачаточных рынков дикорастущих злаков и дичи, после чего их жители открывали для себя сельское хозяйство с его экономическими выгодами. Даже те виды деятельности, которые традиционно считаются деревенскими, возникали в городах и лишь затем проникали в их окрестности. Джекобс указывала, что усовершенствования в технике земледелия делались горожанами и только потом их перенимали жители сельской местности. Например, механическая жатка была изобретена и совершенствовалась в городах и там же применялась до тех пор, пока не оказалась в деревне, произведя там революцию. Чтобы проиллюстрировать этот свой тезис, Джекобс описала, как задержка в развитии городов в Ирландии 1840-х годов помешала стране оправиться от голода.

«Не было портов, чтобы принять присланное в качестве помощи продовольствие… Не было мельниц, чтобы смолоть присланное зерно. Не было механиков, инструментов, оборудования, чтобы построить мельницы. Не было печей, чтобы испечь хлеб. Не было способов распространить информацию о том, как выращивать какие-либо культуры, кроме картофеля. Не было возможности раздать семена других культур и сельскохозяйственные орудия, которые были нужны для перехода к новым культурам».

В столь ужасное положение, продолжает Джекобс, ирландцев поставила железная хватка британских властей: «Но сама суть этого подчинения – и причина того, что оно оказалось настолько успешным и сделало ирландцев настолько беспомощными, – состояла в систематическом подавлении городской промышленности, принципиально не отличавшемся от того, какое Англия тщетно пыталась навязать промышленности маленьких городов в американских колониях».

По мнению Джекобс, динамичный город интегрируется с прилегающими территориями и превращается в настоящую агломерацию, «город-регион». По мере того как созданные в городе технологии и инновации революционизируют близлежащий сельскохозяйственный район, жители этого района переезжают ближе к городу и ищут работу на производстве. Город производит больше продукции, появляется больше средств для развития инфраструктуры и городской среды, а также для распространения новых технологий и инноваций в его окрестностях.

Сравнительное преимущество, как его понимал Рикардо, сегодня все еще имеет значение, но национальные границы больше не определяют экономики. Напротив, появился мегарегион как новая естественная экономическая единица. В отличие от национального государства и его провинций это не артефакт искусственных политических границ – это результат взаимопритяжения центров инноваций, производства и потребления. Сегодня мегарегионы, представляющие собой агломерации соседних городов вместе с пригородами, простираются далеко за пределы отдельных городов и районов.

В 1957 году экономический географ Жан Готтманн впервые употребил термин «мегалополис» для описания формирующегося экономического узла между Бостоном и Вашингтоном[3]. Этот греческий по происхождению термин (дословно «очень большой город») впоследствии применялся к ряду других регионов, включая длинный калифорнийский коридор между Сан-Франциско и Сан-Диего, обширный мегаполис на Среднем Западе США (Чикаго – Детройт – Кливленд – Питтсбург) и бурно развивающийся регион Японии Токио – Осака.

В 1993 году влиятельный японский эксперт по стратегическому менеджменту Кэнъити Омаэ написал для Foreign Affairs статью, в которой утверждал, что естественные экономические зоны («регионы-государства») отбирают у национальных государств функцию организующих экономических единиц мира, которому он дал знаменитое определение «мир без границ»: «Границы регионов-государств могут совпадать или не совпадать с границами наций-государств. Это не важно. Это не имеющий значения результат исторической случайности. Их определяет не положение политических границ, а тот факт, что они обладают подходящими размерами и масштабом, чтобы стать подлинными, естественными единицами бизнеса в современной глобальной экономике. Именно их границы и связи между ними имеют значение в мире без границ»[4].

Но не все крупные города успешно функционируют в качестве мегарегионов. Калькутта и Дели огромны, но бедны. Омаэ пишет, что они «не обращаются – или не могут обратиться – к глобальной экономике за решениями своих проблем или за ресурсами, которые заставили бы эти решения работать».

Здесь Омаэ говорит важную вещь. Экономический рост не сводится к росту населения. Такие мегагорода существенно отличаются от настоящих мегарегионов, в которых помимо многочисленного населения есть большие рынки, значительные производственные мощности, существенная инновационная активность и высокообразованные кадры.

Рассматривать экономический рост и формирование богатства только через призму данных о национальных государствах неправильно, поскольку национальные границы мало что значат для локализации экономической активности. Деньги и капиталы стремятся туда, где больше отдача, а люди переезжают туда, где у них больше возможностей. Конечно, следствием этого становится большая интеграция глобальной экономики. Но это также значит, что таланты и капиталы концентрируются там, где возможности быть продуктвным и получать отдачу наиболее высоки.

Национальные границы значат все меньше и для культурной идентичности. Все мы знаем, насколько различны между собой могут быть два города, которые находятся в одном штате, в одной провинции и уж тем более – в одной стране. Места, расположенные на условных равнинах, не только отстают в экономическом развитии; в культурном плане они также все больше отличаются от соседних мегарегионов. Растущее напряжение, которому сопутствует все более явное экономическое неравенство, усиливает всемирный разрыв между имущими и неимущими, между городскими «умниками» и сельскими жителями.