Чтение онлайн

– И никаких других причин?

– Нет.

– А почему именно вы пошли первым?

Мне не нравился этот человек. Не нравится тем, что выглядит слишком похоже на сотрудника госбезопасности. По моим представлениям выглядит похоже. А вот Чепиков был не похож. И Устюгов был не похож на капитана милиции. Скорее всего, он им и не был. Но в любом случае был не похож.

Мне также не нравилось его внимание к этим деталям убийства Завьялова. Я решил не раскрывать всего, дать дозированную информацию.

– Я просто запаниковал. Я понимал, что у меня есть немного времени, и решил воспользоваться ситуацией.

– Вы не договариваете! – он внезапно повысил голос. – Должно было быть что-то еще! Давайте я вам проясню ситуацию. Ничего хорошего она для вас не означает. В ходе данного допроса вы без всякого принуждения признались в совершении ряда серьезных преступлений. Во-первых, хищение оружия и боеприпасов, статья двести двадцать шесть УК РФ. Срок от трех до семи лет, и, учитывая, что оружие применялось впоследствии для совершения других преступлений, то это скорее семь, чем три.

– Я не крал ружье у Чепикова. К тому времени он уже был мертв.

– И это сделало его оружие вашим?

Я промолчал.

– Во-вторых, угроза убийством или причинением тяжкого вреда здоровью, если имелись основания опасаться осуществления угрозы, статья сто девятнадцатая. Как вы полагаете, у Алдана были такие основания?

– Пожалуй…

– С учетом того, что при угрозе вы назвали его – цитирую – «чуркой», мы имеем дело с преступлением на почве ненависти. До двух лет! – торжествующе произнес Егоров. – И наконец, самое интересное – умышленной убийство…

– Стойте! Это была самооборона.

– Когда Устюгов дал очередь в ответ на выстрел – да. Когда вы загнали Завьялова, как раненного зверя и изуверски добили – нет. Умышленное убийство по предварительному сговору в составе группы лиц, совершенное с особой жестокостью – это статья сто пятая, часть два, что дает нам – внимание – до двадцати лет. Вам дадут много, Максим. Однако…

Сначала кнут, теперь пряник.

– …если вы пойдете на сотрудничество, возможно, мы… переосмыслим некоторые эпизоды. Может быть, даже забудем.

– Я рассказал все, что знал. Я не обманывал. Но, возможно, я… смогу вспомнить чуть больше. Вы поймите, я очень плохо себя чувствую, хронический недосып… Дайте поспать. Я никуда не убегу, вот же и раскладушка у вас.

– Раскладушка? – Егоров удивленно обернулся и тоже заметил в углу сложенную раскладушку. – Хм… Ну хорошо. На сегодня достаточно, отдохните. Если захотите в туалет, постучите.

Он вышел из допросной и запер дверь на ключ. Я разложился и тут же лег спать. Наконец-то…

Сон накрыл меня сразу, как только я закрыл глаза.

IX

Я сижу на старых скрипящих качелях, напротив меня – Лиза Рудницкая. Стоит мягкая зимняя погода, снег медленно опускается редкими крупными хлопьями. Попадая ко мне на руки, они быстро тают, не причиняя холода.

Лиза Рудницкая – моя одноклассница. Она смотрит на меня из-под детской шапки с помпоном своими огромными, темно-карими, почти черными глазами. Ожидает, что я заговорю первым.

Я не помню, как здесь оказался, но это не кажется мне важным. Чувствую себя школьником. Я просто наслаждаюсь унылым и однообразным перемещением себя в пространстве, и даже протяжные скрипы, доносящиеся от изношенных подшипников качелей, мне нравятся.

Но Лизе что-то не по душе. Она сердится, и похоже, что на меня.

– Максим, что-то не так, – говорит она, как будто стараясь разбудить.

Я недоуменно смотрю на нее.

– Качели раскачиваются, а мы их не качали, – говорит она.

Ее замечание разрушает мою умиротворенность.

– Я что, сплю? – спрашиваю я ее.

– Мне-то откуда знать? – переспрашивает она.

Мне вспоминается шутка: «почему евреи всегда отвечают вопросом на вопрос? – а кто вам такую глупость сказал?». Я никогда не задумывался о национальности Лизы. Так был воспитан. Но с другой стороны, она была мне интересна, и я хочу знать и понимать ее лучше – в том числе и ее культуру. Хотя я ни разу не наблюдал, чтобы ее происхождение делало ее какой-то особенной.

Мои мысли никак не могут собраться, сознание как будто плывет, и я перескакиваю с одной темы на другой.

Еврейки бывают очень красивыми, но Лизе в этом плане не повезло. Большие глаза были интересны, но другие черты лица портили впечатление. Длинный и не очень аккуратный нос, очень глубокая ямочка под нижней губой, из-за чего та кажется вечно оттопыренной. Большой рот делал ее слегка похожей на лягушку. Лиза была маленькой хрупкой худой девочкой с тонкими кривыми ножками и плоской грудью. Я надеюсь, что в будущем она расцветет и станет более женственной и… гм, округлой.

– Хотя ты и не красивая, есть в тебе что-то привлекательное, – говорю я ей.

– Лучший комплимент на свете. Дурак.

Я не обижаюсь. Она мне нравится. Я даже предлагал ей встречаться и считал, что она неизбежно согласиться, потому что никому, кроме меня, она не нравится. Это было очень логично. Оказалось, я ей никогда не нравился.

– Не отвлекайся.

Как будто она читает мои мысли. Хотя если я сплю, это естественно.

– Если я сплю, ты не настоящая, – говорю я ей.

– Я тебе все равно нужна.

Это точно. И еще я понимаю, что здесь «все не так», а не только качели.

Лиза мой хороший друг. Настоящий друг.

Голова очень болит, и я туго соображаю.

– Я хочу вспомнить, почему ты не захотела быть со мной.

– Хорошо. Но сейчас нужно другое. И я боюсь, у нас не очень много времени.

– Мне кажется, я деградирую. Ощущаю себя подростком сейчас. Мысли какие-то не взрослые.

– Тебе двадцать три. Подросток – это ты вчера.

Я пытаюсь сосредоточиться и упорядочить свое мышление, чтобы не менять темы нашей беседы так резко.