Кукла
Шрифт:
– Опять? О чем же эта полоумная пишет?
– Она пишет, что дом наш купил не Шлангбаум, а Вокульский и что с помощью подставных лиц, которые набили цену, дал за него на двадцать тысяч больше, чем стоило заплатить.
Панна Изабелла произнесла это сдавленным голосом и с тревогой посмотрела на отца, опасаясь вспышки гнева. Но пан Томаш только привстал с софы и воскликнул, щелкая пальцами:
– Погоди-ка! Погоди! Знаешь, это возможно...
– Как!
– вскочила панна Изабелла.
– Значит, он осмелился подарить нам двадцать тысяч и ты, папа, так спокойно говоришь об этом?
– Говорю спокойно, потому что подожди я с продажей, то получил бы не девяносто, а сто двадцать тысяч...
– Да ведь мы не могли ждать, раз дом пустили с молотка.
– Вот потому-то мы и в убытке, а Вокульский, который может ждать, окажется в барышах.
Последнее замечание несколько успокоило панну Изабеллу.
– Значит, ты, папа, считаешь, что он не оказал нам благодеяния? А вчера ты так говорил о Вокульском, будто он тебя околдовал...
– Ха-ха-ха!
– расхохотался пан Томаш.
– Ты великолепна, неподражаема! Вчера я был немного расстроен... даже сильно расстроен, и мне что-то... этакое... померещилось. Но сегодня... Ха-ха-ха! Пусть себе Вокульский переплачивает за дом, на то он и купец, чтобы знать, сколько и за что следует платить. На одном потеряет, на другом наживется. Я же, со своей стороны, не стану на него обижаться за то, что он участвовал в торгах, когда продавали мое имущество... Хотя... поскольку в дело замешано подставное лицо, я был бы вправе подозревать, что дело нечисто...
Панна Изабелла горячо обняла отца.
– Да, ты прав, папа, - сказала она.
– Сама я просто не сумела разобраться в этом. То, что этот господин подставляет евреев на торгах, несомненно доказывает, что, прикидываясь добрым другом, он при этом обделывает свои дела...
– Разумеется!
– подтвердил пан Томаш.
– Неужели ты не понимаешь таких простых вещей? Человек он, может быть, неплохой, но... купец всегда остается купцом!
В прихожей раздался громкий звонок.
– Наверное, это он. Я, папа, уйду и оставлю вас вдвоем.
Панна Изабелла вышла, но в прихожей увидела не Вокульского, а трех ростовщиков, громко препиравшихся с Миколаем и панной Флорентиной. Она убежала в гостиную, чуть не сказав вслух: "Боже! почему его так долго нет!"
В сердце ее бушевали противоречивые чуства. Она поддакивала отцу, однако понимала, что все это неправда, что Вокульский на покупке дома не наживается, а теряет и что делает он это для того, чтобы спасти их. Но, признавая это, она его ненавидела.
– Подлый! Подлый!
– повторяла она.
– Как он смел...
Между тем в прихожей разыгрался форменный скандал между ростовщиками и панной Флорентиной. Они заявили, что не двинутся с места, пока не получат денег, потому что барышня вчера дала честное слово... А когда Миколай отворил перед ними дверь на лестницу, они и вовсе разошлись:
– Разбой! Мошенничество! Деньги ваши господа брать умеют, и тогда ты для них "дорогой пан Давид!" А теперь...
– Это что такое?
– раздался вдруг чей-то голос.
Ростовщики притихли.
– Что это значит?.. Вы что тут делаете, пан Шпигельман?
Панна Изабелла узнала голос Вокульского.
– Я ничего... Очень извиняюсь, ваша милость... Мы тут по делу к его сиятельству...
– оправдывался уже совсем другим тоном только что шумевший Шпигельман.
– Господа велели нам сегодня прийти за деньгами, - объяснил другой ростовщик.
– Барышня вчера дала честное слово, что сегодня нам заплатят все до копейки...
– И заплатят, - прервал Вокульский.
– Я являюсь уполномоченным пана Ленцкого и сегодня в шесть часов оплачу ваши счета у себя в конторе.
– Не к спеху... Зачем вашей милости так торопиться!
– возразил Шпигельман.
– Прошу в шесть зайти ко мне, а ты, Миколай, никаких просителей здесь не принимай, когда барин болен.
– Понял, ваша милость! Барин ждет вас у себя в спальне, - отвечал Миколай, а когда Вокульский вышел, выпроводил ростовщиков за дверь, приговаривая: - Вон отсюда, паршивцы! Вон!
– Ну, ну! Чего вы так сердитесь?
– бормотали растерявшиеся ростовщики.
Пан Томаш взволнованно поздоровался с Вокульским, руки его слегка дрожали, голова тряслась.
– Вот видите, что делают эти евреи... негодники... Лезут в квартиру... пугают мою дочь...
– Я велел им в шесть часов прийти ко мне в контору и, если позволите, расплачусь с ними. Это большая сумма?
– Пустяки... и говорить не о чем. Всего пять-шесть тысяч рублей...
– Пять-шесть?
– повторил Вокульский.
– Все этим троим?
– Нет. Им я должен тысячи две, может немножко больше... Но, видите ли, пан Станислав (это целая история!), в марте кто-то скупил мои старые векселя, кто - не знаю; все же на всякий случай следует приготовиться.
У Вокульского прояснилось лицо.
– Будем оплачивать векселя по мере их предъявления. Сегодня разделаемся с этими кредиторами. Значит, им вы должны тысячи две-три?
– Да, да... Однако посудите, как неудачно! Вы выплачиваете мне за полгода пять тысяч... деньги при вас, пан Станислав?
– Разумеется.
– Премного благодарен; однако как неудачно: как раз когда я с Беллой... и с вами собираюсь ехать в Париж, евреи урывают у меня две тысячи! Конечно, в Париж уже ехать не удастся.
– Почему? Я покрою недостачу, и вы смело можете ехать, не трогая процентов.
– Бесценный вы мой!
– вскричал пан Томаш, бросаясь ему в объятия. Видите ли, дорогой, - прибавил он, успокоившись, - я как раз думал: не можете ли вы достать где-нибудь для меня ссуду, чтобы расплатиться с ростовщиками... примерно под семь, шесть процентов?
Вокульского позабавила наивность пана Томаша в финансовых делах.
– Разумеется, - ответил он с невольной улыбкой.
– Разумеется, вы получите ссуду. Отдадим этим евреям тысячи три, а вы заплатите процентов... ну, сколько?
– Семь... шесть...
– Хорошо, вы будете выплачивать сто восемьдесят рублей в год, а капитал останется цел.
Пан Томаш опять (в который уже раз!) заморгал веками и прослезился.
– Славный... благородный человек!
– воскликнул он, обнимая Вокульского.
– Бог мне послал вас...
– А вы думаете, я могу поступать иначе?
– чуть слышно проговорил Вокульский.
В дверь постучали. Вошел Миколай и доложил о приходе докторов.
– Ага! Сестра все-таки прислала этих господ. Боже мой! Никогда в жизни я не лечился, а сейчас... Прошу вас, пан Станислав, пройдите теперь к Белле... Миколай, доложи барышне, что пан Вокульский пришел.