Кукла
Шрифт:
Она долее не удерживала нас, и мы вышли; на лестнице я покачнулся, как пьяный.
– Что вам известно о пани Ставской?
– спросил я Вирского.
– Милейшая женщина, - отвечал он.
– Молода, хороша собой и одна содержит семью... Пенсии ее матушки еле-еле хватает на квартирную плату...
– Она живет с матерью?
– Да. Тоже хорошая женщина.
– Сколько же они платят?
– Триста рублей. Знаете, брать с них - все равно что обирать алтарь...
– Идемте к этим дамам, - сказал я.
– С величайшим удовольствием!
– воскликнул он.
– И не слушайте, что плетет о них эта полоумная. Баронесса ненавидит Ставскую, даже не знаю толком за что. Пожалуй, за то, что она красавица, что дочка у нее как ангелочек...
– Где они живут?
– В правом флигеле, на втором этаже.
Не помню даже, как спустились мы по главной лестнице, как пересекли двор и поднялись на второй этаж флигеля, ибо перед глазами моими неотступно стояли Ставская и Вокульский...
Боже мой! Какая бы это была прекрасная пара! Да что поделаешь, если она замужем! Впрочем, у меня нет ни малейшей охоты вмешиваться в подобного рода дела. Я предполагаю так, другой - этак, а судьба располагает по-своему...
Судьба! Судьба! Странными путями сводит она людей! Не приди я много лет назад в подвал Гопфера, к Махальскому, не познакомился бы я с Вокульским. И опять-таки, не уговори я его пойти в театр, он, может быть, никогда бы не встретился с панной Ленцкой. Один раз я ненароком втянул его в беду, так уж хватит, не хочу повторять в другой раз! Пусть господь бог сам печется о рабах своих...
Когда мы остановились перед дверью пани Ставской, управляющий плутовато усмехнулся:
– Погодите-ка... сначала узнаем, дома ли молодая хозяйка. Есть на что посмотреть, сударь мой!
– Знаю, знаю...
Управляющий не позвонил, а постучал два раза. Дверь сразу распахнулась настежь, и показалась коренастая, толстая служанка с засученными рукавами. Мыльная пена стекала по ее рукам, которым мог бы позавидовать атлет.
– Ах, это вы, господин управляющий!
– протянула она.
– Я думала, опять какой-то...
– Неужели кто-нибудь смел приставать?..
– с негодованием спросил Вирский.
– Да никто не приставал, - отвечала служанка, по-мужицки выговаривая слова, - а только нынче кто-то цветы прислал. Люди говорят на Марушевича, что напротив живет...
– Подлец!
– прошипел управляющий.
– Все мужчины этакие. Приглянется им кто - и лезут, чисто тебе комары на огонь.
– Обе барыни дома?
– спросил Вирский. Толстая прислуга подозрительно посмотрела на меня.
– А он, что ли, с вами, этот господин?
– Со мной. Это уполномоченный хозяина.
– А молодой он или старый?
– продолжала она допрос, разглядывая меня, как следователь.
– Сама видишь, что старый!
– ответил управляющий.
– Средних лет...
– поспешил я его поправить. (Ей-богу, они скоро будут называть стариками пятнадцатилетних юнцов!)
– Обе барыни дома, - сказала прислуга.
– Только к молодой пришла девочка на урок. А старая барыня у себя в комнате.
– Фу ты!
– пробормотал управляющий.
– Ну что ж... Доложи старой барыне...
Мы прошли в кухню, где стояла лохань с детским бельем, мокнущим в мыльной пене. На веревке, протянутой возле печки, сохли детские юбочки, рубашечки и чулочки. (Так сразу и видно, что в доме ребенок!)
Из приоткрытой двери донесся немолодой женский голос.
– С управляющим? Какой-то господин?
– говорила невидимая нам дама. Может быть, это Людвичек, он мне как раз сегодня приснился...
– Войдите, - сказала прислуга, открывая дверь в гостиную.
Гостиная была маленькая, в жемчужных тонах, мебель мягкая, васильковая, в углу пианино, на обоих окнах множество белых и розовых цветов, на стенах репродукции, выпускаемые Обществом изящных искусств, на столе - лампа со стеклянным абажуром в форме тюльпана. После мрачной, как склеп, гостиной пани Кшешовской с мебелью в темных чехлах эта комната казалась на редкость приветливой, словно со дня на день здесь ждали какого-то гостя. Однако кресла, слишком симметрично расставленные вокруг стола, свидетельствовали о том, что гость еще не явился.
Через минуту в гостиную вошла пожилая дама в сером платье. Меня поразила белизна ее волос, обрамляющих худенькое, но еще не старое лицо с весьма правильными чертами. В лице этом угадывались чьи-то уже знакомые мне черты.
Между тем управляющий застегнул свой испачканный сюртук на две пуговицы, поклонился с истинно дворянским изяществом и сказал:
– Разрешите, сударыня, представить: пан Жецкий, уполномоченный нашего хозяина и мой приятель.
Я поглядел ему в глаза. Признаться, меня несколько удивила наша скоропалительная дружба. Управляющий заметил это и, улыбнувшись, прибавил:
– Я говорю "приятель", поскольку оба мы видели немало любопытных вещей за границей.
– Вы, милостивый государь, были за границей? Подумать только! взволновалась старушка.
– В тысяча восемьсот сорок девятом году и несколько позже, - заметил я.
– А не встречали ли вы там случайно Людвика Ставского?
– Помилуйте, сударыня!
– вскричал Вирский, рассмеявшись, и снова поклонился.
– Пан Жецкий был за границей тридцать лет назад, а ваш зять уехал всего четыре года назад.
Старушка махнула рукой, словно отгоняя муху.
– И верно! Что же это я болтаю, прости господи!.. Но я все думаю о Людвичке... Прошу вас садиться, господа...
Мы уселись, причем экс-помещик снова поклонился почтенной даме, а она ему.
Только тогда я заметил, что серое платье старушки во многих местах заштопано, и грустное чуство охватило меня при виде этих двух людей с княжескими манерами - в испачканном сюртуке и заштопанном платье. По ним уже прошелся все сглаживающий плуг времени.
– Вы, сударь, должно быть, не знаете о наших горестях, - обратилась ко мне почтенная дама.
– Зять мой четыре года назад пострадал в одном весьма неприятном деле, и совершенно незаслуженно... В Варшаве убили некую ужасную ростовщицу!.. Ах, боже! Не стоит и говорить... К счастью, кто-то из друзей предупредил зятя, что подозрение пало на него... Совершенно несправедливо, пан...
– Жецкий, - подсказал экс-помещик.
– ...совершенно незаслуженно, пан Жецкий... Ну, и он, бедняга, бежал за границу. В прошлом году поймали настоящего убийцу, установили невиновность Людвика - да что из того, когда он уже два года нам не пишет...