Чтение онлайн

– Маменька! Маменька!..

– Да, да, - продолжала мать, разволновавшись.
– Мы тут его ждем каждый день, каждый час, а все ни к чему... Он либо погиб, либо бросил тебя, значит ты не обязана дожидаться...

У обеих женщин глаза наполнились слезами: у матери - от гнева, а у дочери... кто знает? Может быть, от обиды за исковерканную жизнь.

Вдруг в голове моей мелькнула мысль, которую (если бы дело не касалось меня) я почел бы гениальной. Впрочем, неважно, как ее назвать. Довольно того, что, когда я удобнее уселся в кресле, заложил ногу на ногу и откашлялся, все уставились на меня, не исключая и маленькой Эленки.

– Наше знакомство слишком непродолжительно, - начал я, - чтобы я осмелился предложить...

– Все равно, - перебил меня Вирский.
– Благородные услуги принимаются даже от незнакомых.

– Знакомство наше, - повторил я, осадив его взглядом, - действительно недавнее, однако вы, сударыня, может быть, разрешите не столько мне, сколько пану Вокульскому использовать свои связи для розысков вашего супруга...

– А-а-а!..
– тихо вскрикнула старая дама тоном, вряд ли выражавшим сильную радость.

– Маменька!
– опять остановила ее Ставская.

– Элюня, - решительно обратилась старушка к внучке, - ступай к своей кукле и вяжи ей жакетку. Петлю я тебе подняла. Ступай!

Девочка немного удивилась, может быть даже насторожилась, однако поцеловала руку бабушке и матери и ушла, захватив с собою спицы.

– Послушайте, сударь, - продолжала старая дама, откровенно говоря, мне важно не столько... то есть я не верю, что Людвик жив. Если человек два года не пишет...

– Довольно, мама!..

– Нет!
– перебила ее мать.
– Если ты сама не чувствуешь своего положения, то уж я поняла его вполне. Нельзя жить вечной надеждой или вечным опасением...

– Мама, милая, и о моем счастье и о моем долге одна я вправе...

– Не говори ты мне о счастье, - вспылила мать.
– Оно кончилось в тот день, когда муж твой сбежал от суда, которому стали известны какие-то его темные дела с ростовщицей. Я знаю, что он невиновен, готова присягнуть в этом. Но ни я, ни ты не понимаем, зачем он к ней ходил!

– Мама! Ведь эти господа нам чужие!..
– в отчаянии воскликнула Ставская.

– Это я-то чужой?
– спросил управляющий с упреком, однако привстал и поклонился...

– И вы не чужой, и этот господин тоже, - сказала старушка, указывая на меня.
– Я вижу, что это честный человек...

На этот раз поклонился я.

– Так вот послушайте, - продолжала она, проницательно глядя мне в глаза, - мы живем в постоянной неуверенности насчет моего зятя, и неуверенность эта отравляет нам существование. Но я, признаюсь откровенно, больше опасаюсь его возвращения...

Ставская закрыла лицо платком и выбежала из гостиной.

– Плачь, душенька, плачь...
– грозя вслед пальцем, говорила раздраженная старушка.
– Такие слезы хоть горьки, да все лучше тех, которые ты каждый день проливаешь...

– Сударь, - обратилась она ко мне, - я приму все, что господь нам пошлет, однако чуствую: если человек этот вернется, он вконец погубит счастье моей дочки. Клянусь, - прибавила она тише, - что она уже не любит его, хоть сама этого не сознает, и все же я уверена - только позови он, она немедленно к нему поедет!

Рыдания помешали ей продолжать. Мы с Вирским переглянулись и простились со старой дамой.

– Сударыня, - сказал я перед уходом, - не пройдет и года, как я принесу вам известие о вашем зяте. А может быть, - прибавил я с невольной улыбкой, дела сложатся так, что... все мы будем довольны... Все... даже те, кого сейчас здесь нет!..

Старушка вопросительно посмотрела на меня, но я ничего не ответил. Мы еще раз простились и ушли, уже не спрашивая пани Ставскую.

– Да заглядывайте к нам, сударь, почаще!
– крикнула старая дама, когда мы уже были в кухне.

"Конечно, я буду заглядывать... Удастся ли мне план насчет Стаха? Одному богу известно. Там, где в игру замешано сердце, бесполезно строить какие-либо расчеты. Но все же я попытаюсь развязать руки этой женщине, а это тоже чего-нибудь да стоит".

Выйдя из квартиры Ставской, мы с управляющим расстались, весьма довольные друг другом. Он хороший малый. Однако когда я вернулся домой и задумался над результатами моего обхода, то даже за голову схватился.

Я собирался привести в порядок финансовые дела в доме - и вот тебе, привел их в такой порядок, что доход с него уменьшился по меньшей мере на триста рублей в год. Ну, что ж! Может быть, тем скорее Стах одумается и продаст свое приобретение, которое ему совсем не нужно.

Ир все прихварывает.

Политика все в том же положении: полная неопределенность".

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава первая

Серые дни и мучительные часы

Четверть часа спустя после отъезда из Варшавы Вокульский отдал себе отчет в двух несомненных, хотя и весьма различных обстоятельствах: в вагоне стало свежо, а сам он впал в какую-то странную летаргию.

Он свободно двигался, голова была ясна, мысль работала четко и быстро, но его ничто не интересовало: ни с кем он едет, ни куда едет, ни зачем едет. Эта апатия усиливалась, по мере того как он удалялся от Варшавы. В Прушкове он обрадовался каплям дождя, брызгавшим в открытое окно, а когда за Гродзиском разразилась гроза, он даже несколько оживился; ему захотелось, чтобы в него ударила молния. Но когда гроза пронеслась, его опять охватило прежнее равнодушие, и опять стало все безразлично - даже то, что сосед справа задремал у него на плече, а пассажир, сидевший напротив, снял штиблеты и положил ему на колени ноги, впрочем в чистых носках. Около полуночи он впал в странное состояние; им овладел не то сон, не то еще более глубокое безразличие. Он задернул занавеской фонарь и закрыл глаза, решив, что эта странная апатия с восходом солнца пройдет. Но она не прошла: напротив, с утра она усилилась и росла с каждым часом. Эта апатия не усугубляла горя, но и не приносила облегчения.

Потом у него попросили паспорт, потом он позавтракал, купил новый билет, велел перенести вещи в другой поезд и поехал дальше. Снова станция, снова пересадка, снова дорога... Вагон подрагивал и стучал, паровоз время от времени свистел, потом останавливался... В купе появились люди, говорящие по-немецки: двое, трое... Потом польский говор совсем умолк, и вагон наполнился немцами...

Изменился и пейзаж за окном. Потянулись огороженные леса, где деревья стояли ровными рядами, словно солдаты в строю. Исчезли деревянные, крытые соломой избы, и все чаще мелькали одноэтажные домики с черепичными крышами и палисадниками. Вот опять остановка, опять надо есть, пить. Какой-то огромный город... Ах, это как будто Берлин!.. Опять поехали... В вагон все еще садятся люди, говорящие по-немецки, но произношение у них другое. Потом ночь и сон... Нет, не сон, а все та же апатия.

В купе входят два француза. Пейзаж за окном снова изменился: широкие просторы, холмы, виноградники. Там и сям из-за деревьев выглядывает высокий одноэтажный дом, старый, но крепкий, весь обвитый плющом. Опять осмотр чемодана. Пересадка. В вагон садятся два француза и одна француженка и сразу поднимают шум за десятерых. Это, по-видимому, люди воспитанные; тем не менее они хохочут, то и дело пересаживаются с места на место и извиняются перед Вокульским, - он, впрочем, так и не знает за что.