Кукла
Шрифт:
Она ходила из угла в угол, а в огромной комнате теснились грустные воспоминания, и ей виделись люди, которые некогда здесь бывали. Вот дремлет престарелая княгиня; вот две графини осведомляются у прелата, можно ли крестить ребенка розовой водой; вот рой молодых людей обращает к панне Изабелле тоскующие взгляды или пытается возбудить ее внимание притворной холодностью, а там - гирлянда барышень, которые любуются ею, восхищаются или завидуют. Потоки света, шелест шелков, разговоры, которые большей частью, словно бабочки вокруг цветка, кружатся вокруг ее красоты. Где бы она ни появлялась, все в сравнении с нею тускнело; другие женщины служили ей фоном, мужчины превращались в рабов.
И все это миновало!.. А сейчас в этой гостиной холодно, пусто и темно... Осталась только она да невидимый паук грусти, который всегда затягивает серой паутиной места, где мы были счастливы и откуда счастье исчезло. Исчезло!.. Панна Изабелла ломала руки, чтобы удержаться от слез, которых она стыдилась даже ночью - наедине с собой.
Ее покинули все, кроме старой графини. Когда на тетушку находило дурное настроение, она являлась сюда и, рассевшись на диване, начинала разглагольствовать, перемежая слова вздохами:
– Да, милая Белла, ты уж признай, что совершила несколько непростительных ошибок. О Викторе-Эммануиле я не говорю, то был мимолетный каприз короля, грешившего либерализмом и к тому же весьма обремененного долгами. Для подобных отношений нужно больше - не скажу такта, но опытности, - говорила графиня, скромно потупив глаза.
– Но упустить или, если угодно, оттолкнуть графа Сент-Огюста, - это уж извини!.. Человек молодой, богатый, с прекрасным положением и вдобавок с такой будущностью!.. Сейчас он как раз возглавляет депутацию к святому отцу и, наверное, получит особое благоволение для всей семьи... А граф Шамбор называет его "cher cousin"*. Ax, боже мой!
______________
* Дорогой кузен (франц.).
– Я думаю, тетя, что сейчас поздно огорчаться, - заметила панна Изабелла.
– Да разве я огорчить тебя хочу, бедняжка ты моя! И без того тебя ждут удары, которые может смягчить только глубокая вера. Ведь ты знаешь, что отец потерял все, даже остаток твоего приданого?
– Что же я могу поделать?
– А между тем ты, и только ты, можешь и должна что-нибудь сделать, сказала графиня значительно.
– Правда, предводитель - не Адонис, но... Будь наши обязанности всегда так легки, тогда не существовало бы и заслуг. Впрочем, бог ты мой, кто же мешает нам сохранять на дне души свой идеал, мысль о котором услаждает самые горькие минуты? И, наконец, уверяю тебя, положение красивой жены старого мужа отнюдь не так скверно. Все ею интересуются, о ней говорят, восхищаются ее самопожертвованием, а к тому же старый муж не так требователен, как муж средних лет...
– Ах, тетя...
– Только без экзальтации, Белла! Тебе уже не шестнадцать лет, пора смотреть на жизнь серьезно. Нельзя из-за какой-то антипатии жертвовать благополучием отца, да как-никак и Флоры и прислуги. Подумай, наконец, сколько ты, при твоем благородном сердечке, могла бы сделать добра, располагая значительным состоянием!
– Но, тетя, предводитель ужасно противный. Такому не жена нужна, а нянька, которая бы утирала ему рот.
– Не обязательно предводитель. Пусть будет барон.
– Барон еще старше, он красит волосы, румянится, и на руках у него какие-то пятна.
Графиня поднялась с дивана.
– Я не уговариваю тебя, дорогая, я не сваха, пусть этим занимается мадам Мелитон. Я только предупреждаю тебя, что над отцом нависла катастрофа.
– У нас ведь есть дом.
– Который продадут самое позднее после дня святого Яна, причем не удастся выручить даже сумму, назначенную тебе в приданое.
– Как? Дом, который обошелся нам в сто тысяч, продадут за шестьдесят?
– Да он больше и не стоит, отец переплатил за него. Это мне сказал архитектор, который осматривал дом по поручению Кшешовской.
– Ну, на худой конец у нас есть сервизы... серебро...
– воскликнула панна Изабелла, ломая руки.
Графиня несколько раз поцеловала ее.
– Милое, дорогое дитя, - говорила она, всхлипывая, - и как раз мне приходится ранить твое сердечко!.. Так послушай... У отца есть еще долги по векселям на несколько тысяч... И вот эти векселя... понимаешь ли... эти векселя кто-то скупил... на днях, в конце марта... Мы догадываемся, что тут не обошлось без Кшешовской.
– Какая низость!
– вырвалось у панны Изабеллы.
– Впрочем, не в том дело... На уплату нескольких тысяч рублей хватит моего сервиза и серебра.
– Они стоят несравненно больше, но кто сейчас купит такие дорогие вещи?
– Во всяком случае, я попробую, - взволнованно говорила панна Изабелла.
– Попрошу пани Мелитон, она мне это устроит...
– Все же подумай, не жалко разве таких прекрасных фамильных вещей?
Панна Изабелла рассмеялась.
– Ах, тетя... значит, я должна колебаться - продать себя или сервиз? Я ни за что не соглашусь, чтобы у нас описали мебель... Ах, эта Кшешовская! Скупать векселя... какая гадость!
– Ну, может быть, это и не она.
– Значит, нашелся какой-то новый враг, еще худший.
– Возможно, это сделала тетя Гонората, - успокаивала ее графиня, - как знать? Может быть, она хочет помочь Томашу и вместе с тем дать почувствовать опасность... Ну, будь здорова, дорогое мое дитя, adieu.
На том закончился разговор, в котором польский язык был столь густо приправлен французскими фразами, что можно было его уподобить лицу, покрытому сыпью.
Глава шестая
Как на старом горизонте появляются новые люди
Начало апреля - та переходная пора, которая отделяет весну от зимы. Снег уже сошел, но зелень еще не показалась; деревья черны, газоны серы и небо серо: оно похоже на мрамор, исчерченный серебряными и золотистыми прожилками.
Около пяти часов вечера. Панна Изабелла сидит в своем кабинете и читает последний роман Золя: "Une page d'amour"*. Читает рассеянно, поминутно поднимает глаза, поглядывает в окно и бессознательно отмечает, что ветви деревьев черны, а небо серо. Снова читает, озирается по сторонам и бессознательно думает, что ее мебель с голубой обивкой и ее голубой халатик словно подернулись серым налетом и что складки белой занавески похожи на большие ледяные сосульки. Потом забывает, о чем она только что думала, и спрашивает себя: "О чем это я думала? Ах да, о пасхальном сборе пожертвований..." И вдруг ее охватывает желание покататься в карете и одновременно негодование против неба - за то, что оно такое серое и что золотистые прожилки на нем такие узенькие... Ее томит неясное беспокойство, она ждет чего-то, хотя сама не знает чего: то ли, чтобы тучи прорвались, то ли, чтобы вошел лакей и подал ей письмо с приглашением на пасхальный сбор? Уже так мало времени остается, а ее все еще не пригласили.
______________
* "Страница любви" (франц.).
Она опять принимается за роман - читает, как однажды, звездной ночью, г-н Рамбо чинил поломанную куклу маленькой Жанны, Элен плакала от беспричинной тоски, а аббат Жув советовал ей выйти замуж. Панна Изабелла сочувствует ее тоске, и, как знать, - если б в эту минуту на небе показались звезды вместо туч, может быть, и она расплакалась бы, как Элен. Ведь до пасхи остаются считанные дни, а ее еще не пригласили. Ее пригласят, она знает это, но зачем так тянуть? "Зачастую женщины, которые, казалось бы, столь пламенно веруют в бога, всего лишь несчастливые существа, объятые страстью. И в храмах они поклоняются мужчине, которого любят", - говорит аббат Жув.