Чтение онлайн

— Собирай вещи, завтра вылетаем.

Так сказал дядя Вадим, Вадим Андреевич, сын Андрея Ивановича, Лянин отец.

О Вадиме Андреевиче Харитон слышал не раз, видел его на фотографии, Ляна ему уши прожужжала о своем любимом папочке, но встретился с ним Харитон впервые, когда директор Новотуржанского завода с женой Клавдией Макаровной приехал на похороны отца. И хотя Харитон был потрясен внезапной смертью дедушки, он все-таки с каким-то особенным интересом ждал приезда дяди. Тот представлялся ему человеком необыкновенным, молчаливым и строгим исполином, недоступным, загадочным, способным творить такое, чего не могут другие, обычные люди.

Вадим Андреевич оказался самым обыкновенным, очень похожим на дедушку Андрея. Он был еще молод, вернее, выглядел моложе своих зрелых лет. А что был молчалив, так это точно. Но эту молчаливость, как потом решил Харитон, вызвали сами обстоятельства. Не предполагал Вадим Андреевич, что отец так скоро и так внезапно умрет… Жить бы да жить Андрею Ивановичу, а он взял да умер.

Люди потом рассказывали, что видели старого учителя на лугах возле Десны. Бродил он по тропкам давнего детства, словно прощаясь со всем, что окружало его.

Обо всем этом соседи и односельчане вместе и в одиночку по нескольку раз в день наперебой рассказывали сыну. И чем больше рассказывали, тем более легкой представлялась отцовская смерть, такая выпадает одному из миллионов. Вадим Андреевич терпеливо выслушивал все эти рассказы. В глазах его, больших и лучистых, поселилась глубокая грусть, в уголках губ застыла болезненная улыбка, высокий лоб прорезали три глубокие морщины, и все это как-то сразу, в один день состарило человека.

Вадим Андреевич не плакал, не убивался. Харитону сперва показалось, что он и вовсе не был огорчен смертью отца. Это вызвало скрытое негодование в душе Харитона. Он не мог понять, как это родной сын не переживает смерти отца, в то время как для него, Харитона, померк белый свет. Ему больше понравилась Клавдия Макаровна, женщина видная, чем-то похожая на Ляну, мягкосердечная, душевная, ходившая все время с красными от слез глазами.

Но Харитон быстро переменил свое мнение о дяде Вадиме. Он увидел, что наедине с собой Вадим Андреевич места себе не находит, ночи напролет бродит, будто тень, в саду, ни на минуту не смыкает глаз… И Харитон впервые задумался над тем, что человек, не способный плакать и раскисать, гораздо труднее переживает горе.

При первом знакомстве дядя Вадим не сказал Харитону ни слова, будто и не заметил его, не признал за родного. Однако оказалось, что он, хоть и видел племянника впервые, знал о нем, считал родным и близким. Харитон ощутил это, когда Вадим Андреевич окинул его пристальным взглядом, и взгляд этот сразу потеплел, сделался сочувственным. Дядя Вадим положил ему на голову свою руку, и Харитон весь как-то сжался, потому что никогда не касалась его такая добрая мужская рука. Сперва он чуть было не увернулся от этого прикосновения, но почувствовал и понял, что его приголубила родная рука, тепла и ласки которой не нужно чураться. И Харитон, сам не зная, как это случилось, припал лицом к груди Вадима Андреевича. Припал всего на минутку, а почувствовал, что ему теперь на всю жизнь хватит этой опоры и защиты. Дядя легко взъерошил ему волосы, тихо произнес:

— Ничего, Харитон, как-нибудь проживем…

До сегодняшнего дня Вадим Андреевич не обмолвился с Харитоном ни единым словом, но пареньку вполне было достаточно этого «как-нибудь проживем».

Хлопец понимал, что перед несчастьем, перед лицом безвозвратной утраты Вадим так же беззащитен, как и сам он, Харитон. У обоих тяжелое горе, которое не высказать, не облегчить ничем. В такое время не нужны слова, а потому и сам он молчал, бродил с окаменевшим лицом и плотно сжатыми губами. Он не мог ни говорить, ни плакать, ни есть, ни пить. К нему обращались люди, произносили слова сочувствия, а он почти ничего не слышал; если же и слышал, то никак не мог сообразить, зачем все это говорится, для чего. Интуитивно чувствовал, что среди всех людей, окружавших его в эти дни, самым понятным и близким был дядя Вадим. Потому что он тоже молчал. И Харитон, сам того не замечая, тянулся к дяде; эта близость поддерживала его. Он был уверен, хоть о том и не думал, что только рядом с дядей у него достанет силы перенести случившееся.

Дедушка уже не побывал в родном доме. Прямо с луга его отвезли в больницу, снарядили в последний путь. Уложили в гроб, обитый красным сатином, поставили в сельском Доме культуры, украсили венками. Боровчане и жители соседних сел тихо проходили мимо, скорбно глядели на старого учителя, запоминая каждую черточку его лица, такого знакомого, ко теперь неподвижного, отчужденного.

Харитон стал рядом с дядей Вадимом. Спокойствие дяди передалось и ему, дядину боль он чувствовал в своем сердце. Стоял и думал о том, как удивительна жизнь, как много в ней необычного. Не мог понять, зачем существует смерть. Жил на свете мудрый и добрый учитель Андрей Иванович Громовой-Булатов, учил детей, а когда настало для отчизны лихое время, воевал за нее. Вырастил детей, дождался внуков. Разве они с Ляной не любили деда? Разве люди в селе не уважали своего учителя? Или, быть может, врачи не все сделали, чтобы защитить его от коварной болезни? Все делалось, чтобы дедушка жил и радовался жизни, а он… Лежит в траурном зале, отдыхает после многих трудов, а потом отнесут его на кладбище. И уже никогда-никогда не будет на земле учителя Громового-Булатова Андрея Ивановича, никогда не будет у Харитона такого славного дедушки…

Харитон еще не задумывался над тем, как будет жить дальше, не до раздумий было, но подсознательно чувствовал, что попал в безвыходное положение, в такой тупик, из которого нет выхода. Один-одинешенек остался на свете.

Харитон не думал о своем будущем. Он был подавлен невыносимой тяжестью внезапного горя и все же интуитивно ощущал, что он теперь неотделим от дяди Вадима, который стал для него тем, кем совсем недавно был дедушка.

Все, что свершилось после, проплыло, будто в тягостном сне. Он, подобно любому из сельских ребят, бывал на похоронах, видел, как из той или иной бузиновской хаты всем селом выносили гроб, что плыл потом к высокому белопесчаному холму, чтобы исчезнуть в нем навсегда. С болезненным любопытством смотрел он на это, стараясь пробраться к самой яме, но все это быстро забывалось, хотя и жутко становилось, как вспомнишь. Тогда он присутствовал на похоронах хотя и знакомых, но чужих для него людей. В этот раз хоронили дедушку Андрея. На сельском кладбище, у самой дороги, неподалеку от большой липы, его могила. Ее сразу не стало видно из-за выросшей на ней горы венков и цветов. Пожалуй, не было в селе человека, который не принес бы цветы своему учителю. Долго не расходились люди, до самого вечера. Приходили одни, уходили другие, а они трое — дядя Вадим, тетя Клава и он, Харитон, — стояли возле этой горы из цветов неподвижные, словно бессменные часовые.

Уже когда совсем смеркалось, Вадим Андреевич снова положил руку на голову Харитона и, поддерживая под локоть жену, повел их с кладбища. Именно в этот момент, когда они, усталые и молчаливые, возвращались к дедову дому, Харитон понял, что он, подобно ветви дерева, принадлежит к семье Громовых, что никакая сила не отторгнет от нее, разве что сами они о нем забудут.

Они о нем не забыли. «Собирайся, поедем с нами». Услышать такое приглашение было огромным счастьем, и он готовился ответить на него.

Времени для раздумья у него оставалось два дня. Дядя с тетей не выходили из дома, старательно просматривали дедушкин архив, привлекли к этому делу и Харитона. Внимательно разглядывали каждую фотографию. Их у Андрея Ивановича оказалось очень много; несколько ящиков в рабочем столе были заполнены фотокарточками разных лет. Просмотрели и перечитали все бумаги, подшитые в папках, и те, что лежали стопками в книжных шкафах. Некоторые фотографии и письма Вадим Андреевич откладывал, связывал в отдельные пачки. Только когда вся эта кропотливая работа была завершена, Харитон узнал, для чего все это делается. Оказывается, руководители колхоза решили здесь, в доме Андрея Ивановича, устроить музей, над которым брала шефство Боровская средняя школа. Материалы, сохранившиеся в архиве учителя, должны были стать основой музейной экспозиции. Вадим Андреевич отбирал лишь фотографии и семейные письма; все остальное, имевшее какое-то общественное значение, передавалось будущему музею.

В отдельную папку Харитон сложил все фотографии мамы — те, что были в его комнатке, и те, что сохранились в бумагах деда. Их набралось немало. Но до последнего часа он не знал, на что решиться ему самому. Вернуться в Бузинное, на родное пепелище, к аистам, каждое лето жившим на дубу? Но он не был уверен, живут ли они там — ведь в эту пору молодняк подымался на крыло и семейство аистов, покинув гнездо, могло отлететь на луга. В маминой хате жила учительская семья. А может, податься к дядьке Евмену Горопахе?

При воспоминании о Яриське у него запылали щеки. Быть может, действительно зря он рассердился на девчонку, пристал к ней с тем вопросом? Разве легко отвечать на такие вопросы? Нет, он, пожалуй, поступил опрометчиво. Яриська относилась к нему как настоящий друг, а он…

Харитон только вздохнул тяжело. Да, неумно все получилось, но раскаиваться теперь поздно. Яриська давно убедилась, что он дуралей, и, конечно же, говорить с ним теперь не пожелает. Если б захотела, то наведалась бы в Боровое. Ведь многие из бузиновцев приходили в их школьный зоопарк, а она носа не показала. Значит, так тому и быть. К дядьке Евмену дорога ему заказана…