Чтение онлайн

— По прежним временам запряг бы конягу в телегу, положил бы все это да и ехал бы словно пан. А теперь на горбу должен переть…

— Так не ходил бы, — несмело отозвалась Мария, — не ворчал бы понапрасну…

— Не талдычь!

— Да на что оно нам, это сено? Вон еще позапрошлогоднее на чердаке лежит.

— Не помешает! Коли есть возможность урвать копну-другую, то рви…

Мария сокрушенно вздохнула.

Марко, почувствовав полную победу над женой, становится мягче, бросает снисходительный взгляд на нее: что ни говори, а хорошая у него жена — красивая, ласковая, послушная, покладистая, рассудительная, слова поперек не молвит.

Со вздохом Марко снова вспоминает времена, когда на покос ездил с отцом в телеге, не тащил на плечах тяжелый мешок и косу.

— Ежели хорошенько пригреет да высушит, после обеда возьмешь грабли, прибежишь на часок, поворошишь сено. Я попробую рекорд поставить. Договорился с завхозом, что один косить буду, отхвачу гектарчика два. Не желаю, чтоб кто-нибудь под ногами путался, ведь теперешние косари слабаки…

— Не отрывался бы, Марко, от людей…

— Опять заталдычила! — недовольно буркнул Марко, хотя в душе зла на жену не имел, наоборот — даже расчувствовался, что она так о нем заботится. — Сама знаешь, какие теперь косари. Тот стар, тот мал, не дорос. Смотри, еще и Громовой-Булатов за косу возьмется, вчера заходил к нему председатель…

— Не до косьбы Андрею Ивановичу.

— Да. Сидел бы уж в холодке, так не сидится…

Так, бормоча себе под нос, Марко вышел за ворота и, словно наколдовав, тут же на стежке повстречал Андрея Ивановича.

Громовой-Булатов тоже проснулся на рассвете. Его разбудил дружный звон отбиваемых кос, клекот аистов и воробьиный гам за окном. Лежал, полузакрыв глаза, в душу вливалось что-то приятное, почти забытое. Покос он любил с детства.

На лугах раздавался знакомый шум косилок, приглушенный гомон людских голосов, доносился перезвон стальных кос. Андрей Иванович загляделся на тихую гладь Гастюши с синеватой дымкой над нею, улыбался белым лилиям, что выныривали на поверхность, боясь пропустить восход солнца…

И вот лицом к лицу столкнулся с кузнецом Марком Черпаком.

Первым, как и положено младшему, поздоровался Марко:

— Доброе утро, Андрей Иванович!

Украдкой насмешливо взглянул на учителя — сколько живут здесь, не было между ними доверительных отношений. Хоть и нельзя сказать, что Марко не любил своего учителя, однако относился к нему с той непонятной задиристостью, которую можно оправдать только у ребенка. Андрей Иванович тоже смотрел на Марко иначе, чем на других своих питомцев, будто не замечая, что тот уже не мальчишка, а мужчина в расцвете сил.

— А, здравствуйте, Марк Степанович!

Марко неожиданно для самого себя растерялся. Его сбило с толку, что учитель обратился к нему так почтительно.

— Что это вы… Недостоин я такого величания…

Марко Черпак ошибся. Сказал не то, что должен был сказать. Редко кто называл его по отчеству, и он просто растерялся.

— Да неужто? — сразу ухватился за эти его слова Андрей Иванович, словно за конец ниточки. — Это почему же недостоин?

Черпак почувствовал, что допустил оплошку, в невыгодном свете предстал перед учителем, но, стараясь выкрутиться, опять сказал не то, что следовало:

— Мы, знаете, люди темные…

— Пора бы и просветиться. Не в джунглях живем, меж людьми крутимся. Газеты читаем, телевизионный шест торчит над крышей…

Все это прозвучало как откровенная насмешка, и Марко Черпак сразу опомнился, растерянность с него будто рукой сняло.

— Ежели кого с малолетства неправильно учили, то ему и взрослому ни радио, ни телевизор не помогут…

Андрей Иванович сразу понял, в чей адрес это было сказано. Пристально посмотрел на Марка, стараясь поймать его взгляд.

— Думаешь, жеребята родятся без лысины? Напрасно так считаешь. Лысина у коня — это одно, а что в черепной коробке у человека остается — это уже дело другого рода. Человек потому и называется человеком, что всю жизнь обогащается духовно, совершенствуется, достигает вершин…

— Вы, Андрей Иванович, такую науку тут развели, что моей темной голове и не постигнуть…

— Жаль, что не постигнуть. А надо бы!

Глянуть со стороны — идут по-над Гастюшей двое лучших друзей, обожаемый учитель и любимый ученик. Один несет на плече косу, спешит на работу, а другой прогуливается, дышит утренним воздухом, провожает на луг товарища. Невозможно было со стороны заметить, что шли двое людей, которые ни единой клеточкой своего «я» не принимали друг друга.

Над лугами кружили аисты. Это молодняк вставал на крыло, учился летать. Летали радуясь, быстро уставали и после короткой передышки снова взмывали в небо. В небесной голубизне размеренно и привычно гудел самолет. Здесь проходила трасса из Киева на Москву, и воздушные лайнеры беспрерывно шли на такой высоте, что на них и внимания не обращали.

Некоторое время учитель и его бывший ученик молчали, каждый думал о своем. Андрей Иванович на какое-то мгновение даже забыл, что рядом с ним идет Марко Черпак. Ему вспомнились давние, забытые времена, когда он, еще молодой учитель, горячо агитировал боровчан за новую жизнь, доказывал, что придет время, когда в небе и на земле, на воде и под водой будут трудиться машины, когда жизнь станет разумной и прекрасной. Маленькие его питомцы в это верили, взрослые недоверчиво улыбались. А он знал свое, убеждал — доживем до поры, когда всего будет вдоволь: и хлеба, и к хлебу, и одежды, и тканей, а главное — не будет недостатка в знаниях, в светлых головах.

Андрей Иванович верил всегда, что все зависит от самих людей. Он был убежден: человек, если захочет, может творить чудеса, а может и сам себе причинить вред. И сейчас, в конце жизненного пути, он верил, что добрые дела только начинаются, что скоро люди на земле заживут, словно в сказке, и сказка та будет не фантазией, а живой действительностью, и сотворение этой действительности зависит от самих людей.

Марко тоже думал, но мысль его не была такой крылатой, как у учителя. Была она куцая и трусливая, словно заяц. Прикидывал про себя: знает Андрей Иванович, что именно он, Марко Черпак, съел мясо лосенка или нет? Известно ли старому учителю, что и сам он отведал этого мяса, или неизвестно? Будто бес подзуживал сказать Громовому, что и он ел лосятину, ел и не умер; доказать, что на свете существуют два разных понятия: слово и дело; одно — на словах заботиться о природных богатствах и ресурсах, а совсем другое — прикладываться к этим ресурсам, отрывать для себя некоторую их долю.

— Да, говорят, будто урон в вашем хозяйстве получился, Андрей Иванович? — хитро блеснул он глазами в сторону учителя.

— А? Что? — очнулся Андрей Иванович от своих дум. — Урон, говоришь?

— Да лосенок будто пропал…

Андрей Иванович тут же интуитивно сообразил, к чему этот вопрос, и упорно посмотрел на Марка:

— Не рисуйся, Марко, нечем тут рисоваться. Браконьерство остается браконьерством, независимо от того, поймали виновного или ему посчастливилось выкрутиться.

— Не понимаю, к чему клоните, Андрей Иванович…

— Что же тут понимать? Разве это секрет, что лосенком поживился Марко Черпак? Это ми для кого не тайна…

— Вы уверены? — как-то испуганно спросил Марко, бросив злобный взгляд на учителя.

Громовой-Булатов был спокоен и сдержан, как всегда, разве стал чуть бледнее обычного. Марко видел — Андрей Иванович все знает, он докопался до правды, он учитель, от него не спрячешься. И его взяла злость — пусть он был учителем в те давнишние времена, пусть тогда нельзя было спрятаться от Андрея Ивановича, но какое право он имеет сейчас?..