Чтение онлайн

Высоко оценивали установление связей с Московией и англичане. Как не без гордости писал в 1682 году мыслитель и поэт Джон Мильтон (John Milton) в своих «Brief History of Moscovia» (в русском переводе «Московия Джона Мильтона»), «открытие России со стороны Северного океана было впервые сделано изо всех известных нам народов англичанами, и могло бы казаться подвигом почти геройским, если бы предприятие это было внушено более высоким побуждением, чем чрезмерная любовь корысти и торговли» [47] . Подробно перечисляя и кратко описывая все известные ему визиты англичан в Московию, начиная с «первого открытия России с северо-востока в 1553 году» Ричардом Ченслером, продолжая посещением Москвы Антоном Дженкинсоном в 1561, 1566 и 1571 годы и заканчивая описанием «первых Английских посольств и приемов их при Русском Дворе до 1604 года», Мильтон утверждал, что именно благодаря этим первопроходцам «отважное путешествие» в Россию «сделалось обыкновенным морским переездом» [48] . Сочинение Мильтона основывалось на «письменных свидетельствах разных очевидцев», коих было свыше двух десятков: «Рассказ Ричарда Ченслера», «Разные путешествия Дженкинсона», «Дневник Сэра Гега Уилоби», «Два письма г-на Генриха Лена», «Дневник Посланника Рандольфа», «Бумаги г-на Гаклюйта» и другие.

Интерес иностранцев к Московскому государству и стремление великих князей Руси к расширению внешнеполитических связей способствовало возрастанию международного обмена, который сопровождался, с одной стороны, тем, что все больше русских людей стало бывать за границей, например купцов, в 1567 году посланных Иваном IV в Англию, а с другой стороны, увеличением притока западных специалистов на Русь – военных, оружейных и пушечных мастеров, рудокопов и мастеров плавильного дела, лекарей и аптекарей, мастеров бархатного и кожевенного дела, ювелиров и мастеров золотого дела, музыкантов и так далее. Как отмечал Карамзин, «искусства европейские с удивительною легкостию переселялись к нам; ибо Иоанн и Василий, по внушению истинно великого ума, деятельно старались присвоить оные России, не имея ни предрассудков суеверия, ни боязливости, ни упрямства, и мы, послушные воле Государей, рано выучились уважать сии плоды гражданского образования… Одним словом, Россия и в XVI веке следовала правилу: “Хорошее от всякого хорошо” и никогда не была вторым Китаем в отношении к иноземцам» [49] .

Рост международных контактов и посещений иноземцами Московского царства вел к увеличению числа ее описаний, которые оставили посол Священной Римской империи германской нации Франческо да Колло («Доношение о Московии» [50] ), английские дипломаты Джером Горсей («Путешествия сэра Джерома Горсея», «Торжественная коронация Фёдора Иоанновича», «Трактат о втором и третьем посольствах сэра Джерома Горсея» [51] ) и Джайлс (Джильс) Флетчер («О государстве русском» [52] ), немецкий переводчик Альберт Шлихтинг («Новости из Московии, сообщённые дворянином Альбертом Шлихтингом о жизни и тирании государя Ивана» и «Краткое сказание о характере и жестоком правлении московского тирана Васильевича» [53] ), датский посланник Якоб Ульфельдт («Путешествие в Россию» [54] ), шведский дипломат, посланник Карла IX Петр Петрей де Ерлезунд («Московитская хроника», «История и сведения о Великом княжестве Московском» [55] ), немецкий писатель Конрад Буссов («Московская хроника» [56] ), французский капитан Жак Маржере (Маржерет) («Состояние Русской Державы и великого княжества Московского» [57] ), немецкий ученый и посол шлезвиг-голштинского герцога Фридриха III Адам Олеарий («Описание путешествия Голштинского посольства в Московию и Персию» [58] ), французский иезуит Фуа де ля Нёвилль («Записки о Московии» [59] ), секретарь австрийского посольства Иоанн Георг Корб («Дневник путешествия в Московию»), Георг-Андреас Шлейзинг («Древнаяя и новая религия московитов») [60] и некоторые другие.

Оригиналы сочинений иностранцев о Московии хранятся в крупнейших книгохранилищах мира: Главной национальной библиотеке Австрии в Вене, Берлинской и Баварской государственных библиотеках, Национальной библиотеке Франции в Париже, Нижнесаксонской библиотеке Ганновера, университетов Кембриджа и Оксфорда Великобритании, Библиотеке Академии наук РФ и Российской государственной библиотеке и прочих раритетных собраниях. Так, в Барбериниевской библиотеке Рима хранится уникальная рукопись «Доклада о Московии» итальянского аристократа и путешественника Рафаэля Барберини (Raffaello Barberini), который в 1564 году совершил частную поездку в Московию и описал ее в своем сочинении под оригинальным названием «Relazione di Moscovia Scritta da Raffaello Barberino al conte di Nugarola, D’Anversa alli 16 d’Ottobre 1565», а в качестве приложения дал нарисованную от руки карту Западной Руси и Прибалтики с указанием пересеченных им границ и городов. В течение XVI–XVII веков «Доклад о Московии» Р. Барберини неоднократно публиковался в Европе, а в России в русском переводе вышел лишь в 1827, 1842 и 1843 годах [61] .

Ярким дополнением письменных свидетельств европейцев о Московии был изобразительный материал [62] . Иноземные мастера оставили немало гравюр и полотен на русскую тему, начиная с немецкой гравюры Ханса Бургмайра, показывавшей московское посольство великого князя Василия III в Инсбрук 1518 года к императору Священной Римской империи Максимилиану I, и гравюры «Русское посольство под начальством Захара Ивановича Сугорского к императору Священной Римской империи Максимилиану II на Регенсбургском Сейме в 1576 году», продолжая портретом русского посла Григория Микулина, направленного Борисом Годуновым к Елизавете Тюдор, кисти неизвестного художника, картиной Сибранда ван Бееста «Приезд посольства царя Московии на заседание представителей Штатов в Гааге, 4 ноября 1631», портретом посла Ивана Чемоданова 1657 года, написанным в Венеции художником Медичи Юстусом Сустермансом, и заканчивая групповым портретом 1662 года неизвестного мастера, изображавшим участников русского посольства в Англию во главе с боярином С. П. Прозоровским, альбомом «Заметки о России» инженера Эрика Пальмквиста, который входил в состав шведского посольства 1673 года ко двору царя Алексея Михайловича, и гравюрами с портретом Я. Ф. Долгорукова и членов его посольства в Париже в 1686 году.

Бургмайр Х. Русское посольство 1518 г. в Инсбруке.

Отношение иностранцев к Руси было очень разным и во многом определялось успешностью или неудачею визита, их статусом, родом занятий, образованием, прошлыми познаниями о Московии или их отсутствием, ракурсом восприятия и временем описания. Так, итальянский епископ Иовий сведения о Руси черпал из рассказов участников московского посольства к папе римскому Клименту VII в 1525 году и с их слов полагал, что в Московском государстве «находятся прекрасные учреждения», а вот посещавший в 1630-е годы Русь «с посольством Олеарий добросовестно сопоставлял то, что он прочитал в прежних сочинениях о “Московии”, с тем, что видел своими глазами, поправлял предшественников или указывал на перемены в московской жизни», дотошно отмечая «явления, которых не находили или не замечали предшествовавшие ему путешественники в Московию» [63] . Скрупулезностью отличался дневник «Путешествие в Московию (1664–1665)» члена голландского посольства Николааса Витсена, фиксировавшего мельчайшие детали русской жизни и быта, что сделало его незаменимым источником по истории России XVII века [64] .

Сибранд ван Беест. «Приезд посольства царя Московии на заседание представителей Штатов в Гааге, 4 ноября 1631». Рейксмузеум, Амстердам. Нидерланды.

Пальмквист Э. Прием царем Алексеем Михайловичем Шведского посольства 1673 г.

Яркое описание оставили англичане, находившиеся в Московии в царствование Федора Иоанновича: «Мало земель в свете, где Природа столь милостива к людям, как в России, изобильной ее дарами, – сообщали они. – В садах и в огородах множество вкусных плодов… Неизмеримые равнины покрыты хлебом… Изобилие рождает дешевизну» и лишь «одна беспечность жителей и корыстолюбие богатых производят иногда дороговизну» [65] . Восхищался изобилием Московии и француз Маржерет, считавший, что «подобного богатства нет нигде в Европе», но при этом русский народ «весьма ленив, работы не любит и так предан пьянству, как нельзя более; духовенство не уступает в этом мирянам, если еще не превосходит их»; Флетчер же отмечал, что на Руси «мало богатых людей, ибо казна все поглощает», и «образ правления у них весьма похож на турецкий»; Ульфельдт писал, что московиты «предпочитают использовать насилие, а не разум, <…> они отказались от всех добродетелей»; а Корб, оказавшийся свидетелем стрелецкого бунта и его жестокого подавления, вообще все русское подверг резкой критике, из-за которой его «Дневник путешествий в Московию» был запрещен и впервые издан лишь в 1906 году [66] . То же самое случилось и с сочинением Флетчера, которое на русском языке впервые было издано в Женеве Вольной русской типографией Герцена, а затем, сорок лет спустя, опубликовано издательством Суворина в Петербурге [67] .

Исследуя описания Московии иностранцами, В. О. Ключевский отмечал, что хотя «за немногими исключениями они писали наугад, по слухам, делали общие выводы по исключительным, случайным явлениям», это не умаляет их значения как совокупного источника, позволяющего путем сопоставления и перекрестного анализа содержащихся в нем данных получать ценную информацию: так, «Иовий со слов русского рассказчика мог только записать, что Московия управляется простыми законами, основанными на правосудии государя и бескорыстии его сановника. Герберштейн приводит в своем сочинении небольшой отрывок из Судебника Иоанна III о судных пошлинах, но ничего не говорит о самом Судебнике. Флетчер говорит, что единственный закон в Московии есть изустный, то есть воля государя и судей: Судебник Иоанна IV не удостоился от ученого английского юриста названия писаного закона. Но что дает особенный интерес беглым и отрывочным заметкам иностранцев, – это то, что они вводят нас в самую практику юридических отправлений, показывают, в каком виде и в какой обстановке являлся закон на самом деле, а не на бумаге», и «иностранцы ясно дают понять, что Боярская Дума имела только совещательное значение, что дела часто решались до обсуждения их в Думе и без ее утверждения приводились в исполнение», поскольку никто из бояр, «как бы велико ни было его значение, не смеет ни в чем противоречить государю» [68] .

Об этом же писал и Н. М. Карамзин: «Россияне славились тем, чем иноземцы укоряли их: слепою, неограниченною преданностию к Монаршей воле в самых ее безрассудных уклонениях от государственных и человеческих законов» [69] . Тем не менее, упоминавшееся Карамзиным правило «Хорошее от всякого хорошо» продолжало играть на Руси важную культуртрегерскую роль, например в книгопечатании. Первые книги на кириллице в конце XV – начале XVI веков издавались за границей – в Кракове, Цетине, Праге, Вильно. Иван Грозный, желая наладить у себя книгопечатание, «искал в Германии художников для книжного дела», специалистов европейской выучки и, найдя их, в 1553 году «приказал устроить особенный дом книгопечатания под руководством двух мастеров, Ивана Федорова, диакона церкви Св. Николая Гостунского, и Петра Тимофеева Мстиславца, которые в 1564 году издали Деяния и Послания Апостолов, древнейшую из печатных книг Российских, достойную замечания красотою букв и бумаги» [70] . После нее стали готовить к изданию другие книги, для чего понадобилось сличать древнейшие тексты, исправлять описки, «дабы не обмануться ни в словах, ни в смысле», что «возбудило негодование многих грамотеев, которые жили списыванием книг церковных. К сим людям присоединились и суеверы», начались обвинения Федорова и Мстиславца в ереси и подрыве духовных основ Московии [71] . Все это закончилось погромом, вынудившим московских первопечатников, не желавших повторить судьбу Максима Грека, бежать от гонителей за кордон в Польско-Литовское государство, где они продолжили издавать русские книги, в частности, «Алфавит, а по-рускии, азъбуку», по которому учились многие люди того времени.

Карамзин в «Истории Государства Российского» писал о Московской Руси: «Внутренний государственный порядок изменился, все, что имело вид свободы и древних гражданских прав, стеснилось, исчезало… Надлежало или повиноваться Государю, или быть изменником, бунтовщиком; не оставалось середины и никакого законного способа противиться Князю. – Одним словом, рождалось Самодержавие» [72] . Недаром первая массовая эмиграция россиян была связана с ликвидацией независимости вольных городов Новгорода (1478) и Пскова (1510), в результате чего «несчастные жители толпами бежали в чужие земли, оставляя жен и детей. Пригороды опустели… и все выехали оттуда» [73] . Ближайшим к Московии зарубежьем было Великое княжество Литовское, ставшее пристанищем большинства русских беглецов эпохи Средневековья – князей Ивана Шемякина и Симеона Бельского, окольничего Ивана Лятцкого и других, которые, будучи «недовольны правительством, сказали себе, что Россия не есть их отечество, тайно снеслися с Королем Сигизмундом и бежали в Литву» [74] .

Правда и из Литвы немало людей уходило в Московию, в основном православных, подвергавшихся со стороны католиков религиозной дискриминации. Так, в конце XV века под руку Москвы ушли князья Федор Бельский, Иван Белявский, Федор Одоевский, Иван и Дмитрий Воротынские, что вело к утрате литовским княжеством значительных территорий. Как сообщала, например, о северских князьях «Хроника литовская и жмойтская», на сторону великого князя Ивана III перешли они «со всеми замками своими, то есть Чернеговом, Стародубом, з Северским Новгородком и з Рилском». В 1506 году на службу к великому князю Василию III перешел попавший к нему в плен в ходе Русско-литовской войны 1500–1503 годов литовский гетман, полководец, князь Константин Иванович Острожский, который, однако, уже через год снова ушел в Литву, взяв при этом с собой еще две сотни человек, в том числе боярина Остапа Дашкевича. Москва расценила это как страшное предательство, говоря, что Острожский «остыдил себя делом презрительным; обманул Государя, Митрополита, нарушил клятву, устав чести и совести. Никакие побуждения не извиняют вероломства» [75] . Даже забота Острожского об усилении православной веры и укреплении православной церкви в Литве, строительство им на Волыни православных храмов не смогли поколебать мнения московитов о нем как о лукавом изменнике и клятвопреступнике. Но в мировой истории, в том числе в известной работе середины XVI века «О нравах татар, литовцев и москвитян» Михалона Литвина (Michalon Lituanus) [76] , он остался как крупный военный, государственный и церковный деятель, защитник православия на литовской земле.