Чтение онлайн

В латинском предисловии своей «Русской грамматики», а также в особом издании диалогов и трактатов, предназначавшихся молодому Петру I, Лудольф акцентировал внимание на важности развития дружеского диалога между разными странами и народами и выражал надежду, что его «книга послужит на пользу тем, кто хочет научиться разговорному русскому языку», ибо «Всемогущий Творец этого мира, щедро одаряя разные народы разнообразными благами, видимо, хотел, чтобы жители земного шара завязали бы сношения между собой…», а в конце предисловия, обращаясь непосредственно к Руси, писал, что его Грамматика, может быть, «убедит Русских, что можно печатать некоторые вещи и на народном наречии», что «только к пользе и славе Русской Науки может послужить…, если они, по примеру других народов, начнут культивировать русский язык и издавать на нем хорошие книги» [136] .

Это потом и произошло, хотя точности ради следует отметить, что еще в 1674 году на кириллице вышел первый учебник по отечественной истории – «Синопсис, или Краткое собрание от разных летописцев, о начале славяно – российскаго народа, и первоначалных кн[я]зей б[о]госпасаемаго града Киева о житии с[вя]т[а]го благовернаго великаго кн[я]зя киевскаго и всея России первейшаго самодержца Владимира, и о наследниках бл[а]гоч[е]стивыя державы ег[о] Российския, даже до … пресвет[лаго] и бл[а]гочтиваго г[о] с[у]д[а]ря н[а]шего ц[а]ря, и великаг[о] кн[я]зя Алексия Михаи-ловича всея Великия, Малыя, и Белыя России самодержца» [137] . Его автором-составителем был уроженец Пруссии (Кёнигсберга) Иннокентий Гизель (Innozenz Giesel), в юности переехавший в Киев, принявший там православие и постригшийся в монахи, в 1648 году ставший ректором Киево-Могилянской коллегии, а в 1656 году – архимандритом Киево-Печерской лавры, где «Синопсис» и был напечатан. Почти столетие этот учебник активно использовался в русском образовательном процессе: он выдержал около трех десятков изданий, многократно переписывался от руки и был очень популярен из-за своей идейной направленности, говорившей о единстве православного славяно-русского народа.

Весной 1685 года в Москву приехали греческие православные монахи, уроженцы Кефаллинии, братья Иоанникий и Софроний Лихуды. Вместе с ними были сыновья Иоанникия – Анастас и Николай Лихуды, что говорило о полной уверенности братьев в успешности их русского путешествия. Выпускники Падуанского университета с дипломами докторов богословия, Иоанникий и Софроний Лихуды имели славу высокообразованных людей, «преподавателей, писателей, полемистов, переводчиков», которых «в греческом мире того времени называли “просветителями, учителями нации”» [138] . По установленному московскому порядку Лихуды как иностранцы первым делом явились в Посольский приказ, где предъявили свидетельствованный лист вселенских патриархов об их православии и богословско-педагогическом мастерстве, выданный им в Константинополе [139] . Однако в Москве пожелали лично удостовериться в знаниях братьев Лихудов, и им был устроен публичный диспут с известным философом, литератором, переводчиком Яном (Андреем) Белобоцким. После его успешного проведения 15 марта 1685 года Лихудам в обучение было дано несколько учеников Типографской школы иеромонаха Тимофея, что стало основанием для создания в Москве Славяно-греко-латинской академии – богословского учебного заведения высшего типа, опиравшегося на правила и нормы греческой и западноевропейской системы преподавания [140] .

Педагогическая деятельность Лихудов сыграла заметную роль в истории отечественного просвещения. Она положила начало становлению в России новейшей (западной) системы высшего образования в той форме, как ее воспринимала греческая православная традиция. По качеству обучения и преподавания Славяно-греко-латинская академия превосходила все существовавшие тогда русские школы. Ее образовательный процесс включал несколько уровней: от низшего, подготовительного славянского отделения до высшего, дававшего знания в объеме университетской программы высших школ Европы. В академии было введено трехъязычное обучение и так называемый тривиум и квадривиум, которые назывались «семь свободных искусств» и «семь родов умственных занятий» («septem artes liberales»). Система обучения опиралась на общие для европейской культуры тексты, а также современные учебники. Часть из них была написана (на греческом, латинском и русском языках) самими братьями Лихудами: «Логика», «Риторика», «Грамматика и поэтика», которые в настоящее время хранятся во многих книжных собраниях России и мира. Московские власти высоко оценили труд братьев Лихудов и с сентября 1686 года стали платить каждому по сто рублей – большие деньги для того времени [141] .

Памятник просветителям Иоанникию и Софронию Лихудам; художник В. Клыкова, архитектор В. Пасенко. 2007 г., Москва, Россия.

Однако не всем на Руси синтез византийско-греческой и западно-латинской учебных традиций пришелся по нраву. В 1694 году Лихуды были отстранены от преподавания и попали в опалу. Не нравилась многим и активная богословско-полемическая деятельность Лихудов, которая нашла отражение в их сочинениях: «Акос, или Врачевание от угрызений змиевых», «Диалоги грека учителя к некоему Иисуиту», «Мечец Духовный» и других. Лишь триста лет спустя, в 2007 году перед храмом бывшего Богоявленского монастыря Китай-города Москвы, у места, где началось формирование Славяно-греко-латинской академии, знаменитым «греческим просветителям братьям Иоанникию и Софронию Лихудам» был установлен бронзовый памятник, но не благодарными россиянами, а как «дар правительства Греции городу Москве»!

Славяно-греко-латинская академия стала первой высшей школой в России. Она подготовила когорту новых людей для новой эпохи. А ее предвестниками были такие яркие личности как боярин В. В. Голицын – приверженец широкого просвещения, покровитель братьев Лихудов, сторонник веротерпимости, поборник вечного мира и дружбы с Западом; глава Посольского приказа А. Л. Ордин-Нащокин, придерживавшийся «правила, что “доброму не стыдно навыкать и со стороны, у чужих, даже у своих врагов”» и регулярно доставлявший царю Алексею Михайловичу вести из Европы [142] ; стольник П. И. Потёмкин, объездивший почти всю Европу и имевший беседы с Людовиком XIV и художником Д. Веласкесом и некоторые другие. Для них европеизация означала широту кругозора, знакомство с миром разных вещей и понятий, эрудицию, – словом, все то, что давалось активной познавательной деятельностью, выходившей за рамки архаичного бытия. И хотя до сих пор существует стойкое мнение, что весь строй московской жизни «не допускал живого, непосредственного общения подданных с иностранцами», которое «навлекало на русских серьезные подозрения не только в измене русской вере и обычаям, но и политической», что население Московии было «совершенно равнодушно к искусству и знанию европейцев» [143] , наличие многочисленных фактов и артефактов опровергает данное убеждение и уж никак не относится к экономически активным и просвещенным слоям Московского государства.

Во многих письменных памятниках светского характера «нет ни враждебности, ни религиозной или национальной нетерпимости в отношении западного мира. Чувствуется лишь пытливость авторов и стремление запечатлеть и донести до читателя сведения о Западе, с которым Россию все больше связывали проблемы международной жизни и развивающиеся культурные контакты» [144] . А также повседневный «жизненный мир», о чем еще в XIX столетии писал историк Д. В. Цветаев, разбиравший дела об изъятии русской прислуги у иностранцев и в работе «Памятники к истории протестантства в России» отмечавший, что неоднократное издание в течение всего XVII века указа, запрещавшего иностранцам держать русскую прислугу, говорило о постоянном его нарушении и о том, «что в действительности разобщенность между русскими и иноземцами не была настолько велика, как обыкновенно теперь представляют ее» [145] .

Завершить разговор о Московской Руси можно словами философа Г. П. Фёдотова, который сто лет назад писал: «Конечно, рисовать два столетия Москвы, как сплошной упадок, несправедливо. Нельзя закрывать глаза на подвиг создания великой державы, нельзя не видеть и огромных сил народных… Москва полнокровна, кряжиста, если говорить об ее этнических силах. Но уже развивается старческий склероз в ее социальном теле. Такая юная годами, она видимо дряхлеет в XVII в., и дряхлость ее сказывается во все растущем общественном недомогании, в потребности общих перемен и вместе с тем неспособности органически осуществить их. Государственное бытие становится невозможным в примитивно варварских формах, но силы инерции огромны, быт свят, предание и православие одно. Со времени Грозного оборона государства во все растущей мере зависит от иностранцев. Немецкая слобода, выросшая в Москве, стоит перед ней живым соблазном. Как разрешить эту повелительно поставленную судьбой задачу: усвоить немецкие хитрости, художества, науку, не отрекаясь от своих святынь? Возможна ли простая прививка немецкой техники к православному быту? Есть люди, которые еще в наши дни отвечают на этот вопрос утвердительно. Но техника не падает с неба. Она вырастает, как побочный плод, на древе разума: а разум не может не быть связан с Логосом. Пустое место, зиявшее в русской душе именно здесь, в “словесной”, разумной ее части, должно быть заполнено чем-то. В десятилетие и даже в столетие не выращивается национальный разум. Значит, разум тоже будет импортироваться вместе с немецкими пушками и глобусами. Иначе быть не может. Но это страшно. Это означает глубокую деформацию народной души, вроде пересадки чужого мозга, если бы эта операция была возможна. Жестоко пробуждение от векового сна. Тяжела расплата – люди нашего поколения ощущают это, как никогда. Но другого пути нет. Кто не понимает этого, тот ничего не понимает в истории России…» [146] . Этим путем была модернизация, глубокое реформирование страны по самому передовому на тот момент западному образцу. Без построения нового мощного государства, промышленной цивилизации и светской культуры, вписанной в европейский контекст, Московское царство ждал регресс, и оно на столетия могло остаться малоразвитой страной и легкой добычей для более сильных соседей.

Импульс, заданный великой княгиней Софьей Палеолог по включению Московской Руси в европейское цивилизационное пространство, обернулся миссией превращения Москвы в Третий Рим, которая стала определять развитие России на все последующие века.

Важной вехой в истории международного сотрудничества России и складывания россики был период правления Петра I – царя совершенно новой формации, который решительно встал на путь общеевропейского развития. Он не только открыл окно в Европу, но и связал Россию с Европой настолько крепкими нитями, что их впоследствии было уже сложно порвать – нитями дипломатическими, экономическими, финансовыми, культурными, научными. Петр I вернул Россию в Европу, снова, как при великих князьях Древней Руси, сделал ее непременной частью европейского культурного пространства. Он смог «восстановить тот путь “из Варяг в Греки”, который был прерван в России татаро-монгольским игом, и построить у его начала Петербург» [148] – город святого Петра – преемник Рима, новый центр Европы, смотрящий не назад, в патриархальное прошлое, а вперед, на передовые страны Запада.

Петр I превратил отношения России с Западом, говоря словами историка В. О. Ключевского, в «капитальный вопрос» русской жизни, изменивший парадигму культурного развития России, всю ее систему ценностей, во главу угла которой была поставлена идея земного труда как смысла жизни. Царь служил сам и требовал того же от своих подданных, прежде всего элиты, формировавшейся по принципу «знатное дворянство по годности считать» [149] . В него было взято много пришлых людей, выходцев с Запада (В. Берхгольц, Я. Брюс, Ф. Лефорт, А. Остерман, П. Шафиров, П. Ягужинский), внедрявших его устои в новое для них русское отечество. 15 апреля 1702 года Петр I издал указ о приглашении иноземцев на поселение в Россию, который затем в расширенном виде и в форме манифеста 21 июля 1763 года был повторен Екатериной II. Иностранцам гарантировалось сохранение подданства, свобода вероисповедания, право на беспрепятственный выезд, освобождение от ряда податей и повинностей. Русские императоры высоко оценивали вклад просвещенных европейцев в развитие России, и, как говорила, например, Екатерина II об одном из них, фельдмаршале Б. К. Минихе, «не будучи сыном России, он был одним из ее отцов» [150] .