Чтение онлайн

Несмотря на это, было бы серьезной ошибкой считать, что экономические концепции нерелевантны или бесполезны для текущего анализа культурного производства. Ключевой вопрос в данном случае состоит в том, признают ли аналитики своеобразие области культуры, символов и информации в противоположность другим формам деятельности в обществе и в какой степени. Специалисты по медийной и культурной экономике признали особую природу медиа и культуры и включили их в свой анализ [17] . Их работы повлияли на понимание культурных индустрий представителями других, более критических традиций анализа (в особенности, [Mi`ege, 1989; Garnham, 1990] – см. ниже). Изложение отличительных черт культурных индустрий во введении опиралось на эти работы, также в нем использовались экономические концепции, такие как различие частных и общественных благ, отношения между затратами на производство и воспроизводство и создание искусственного дефицита.

Проблема в том, что даже экономисты, учитывающие при анализе особую природу медийных и культурных продуктов, часто не могут признать следствия этих характеристик и ограниченность фундаментальных экономических концепций, на которые опираются их подходы. Здесь нет места для объяснения этих ограничений [18] . Ключевой вопрос заключается в том, каким образом экономика в качестве научной дисциплины сыграла кардинальную роль в производстве форм публичной политики. В своих наиболее отталкивающих формах мейнстримная экономика способствовала укреплению НЕОЛИБЕРАЛЬНОГО подхода к культуре, оказавшего большое влияние на историю перемен и преемственности, о которой рассказывает эта книга (см., в частности, главу III).

В основе неолиберального подхода к культуре лежит взятая из неоклассической теории идея о том, что «свободная», нерегулируемая конкуренция ведет к появлению эффективных рынков. Неолиберализм делает еще один шаг и приходит к утверждению, что организация эффективных рынков должна стать целью государственной политики. В некоторых случаях это привело к принижению роли, или маргинализации, специфики медиа и культуры, а также к утверждениям, что экономические модели могут использоваться для анализа культурных благ (таких как телевидение, книги, газеты) точно так же, как для анализа других благ. Как выразился известный специалист по экономике медиа Рональд Коуз [Coase, 1974, р. 389], нет «фундаментального различия» между «рынками товаров и рынками идей». Возможно, наибольшую известность получили взгляды Марка Фоулера (который в 1981 году был назначен ультраконсервативным президентом Рональдом Рейганом главой Федерального агентства по связи – FCC), считавшего, что телевизор – это «еще один электроприбор <…> что-то вроде тостера с картинками» (цитируется, например, в: [Baker, 2002, р. 3]), подразумевая, что нет никаких различий между тостером и телевизором, оба они являются экономическими благами, которые продаются и покупаются. Однако, даже исследования, признающие специфику медиа и культуры, и некоторую ограниченность традиционных форм экономического анализа, преуменьшают серьезность проблем культурных рынков. Примером этого, на мой взгляд, может служить книга Ричарда Кейвса [Caves, 2000; 2005]. Другим примером является то, как экономическая концепция «провала рынка» использовалась для оправдания государственного вмешательства в рынки широкого эфирного вещания, при этом неэкономические цели, такие как участие в демократических гражданских процедурах, низводились до второстепенных, остаточных особенностей рыночных систем (в: [Hardy, 2004а] можно найти критику такого использования концепции «провала рынка»).

Экономические концепции, таким образом, становятся призмой, через которую можно рассматривать культуру и культурные индустрии, но, принимая во внимание природу экономики как научной дисциплины и формы политического вмешательства, пользоваться ею следует с осторожностью.

Начиная с 1930-х годов ученые занялись исследованиями средств массовой информации при помощи социологических методов. К 1950-м в США сложилась устойчивая традиция исследования коммуникации. Это направление процветает и по сей день и распространилось в Европе и в других частях мира. Многие годы эти исследования были посвящены «воздействию» медийных посланий на аудиторию с ярко выраженной тенденцией рассматривать это воздействие как ограниченное и трудно доказуемое [Lowery, DeFleur, 1995]. Эта традиция испытала на себе сильное влияние бихевиоризма с его установкой на то, что об обществе нужно судить по внешнему поведению индивидов вместо того, чтобы пытаться понять ментальные процессы и события (как это делалось в психологии и философии) или же вопросы власти и статуса (как в социологии). Более того, анализ потребления медийных посланий был полностью отрезан от любого рассмотрения культурного производства и организации.

Однако более поздние работы по либерально-плюралистической коммуникации демонстрируют гораздо большую озабоченность вопросами власти и социальной справедливости в отношении культурного производства, стоящими в центре данной книги. Ряд исследований рассматривает, как действие медиа трансформировало политическую коммуникацию. В них делается серьезный акцент на опасностях, которым подвергается общество, где демократические процессы все чаще идут через эфирное вещание и печатную прессу. Джей Бламлер и Майкл Гуревич [Blumler, Gurevitch, 1995], например, убедительно писали о «кризисе гражданской коммуникации» и трудностях в поддержании демократического участия граждан в обществе, где большинство из них получает знания о политике через телевидение. Другие авторы, принадлежащие к этой традиции, пытались разработать нормативные модели для оценки, насколько хорошо (или плохо) средства массовой информации выполняют функции по укреплению демократии, например, Маккуэйл [McQuail, 1992]. Работа исследовательской группы Euromedia (например: [Euromedia Research Group, 1997; McQuail, Siune, 1998]) и отдельных ее членов (таких как плодовитый Джереми Танстолл) дала важную информацию об изменениях в культурной политике и организации культурных индустрий. Через все направления этой традиции в исследованиях коммуникации и социологии проходит озабоченность с точки зрения политики либерального плюрализма тем, как культурные индустрии влияют на демократические процессы и общественную жизнь.

Несмотря на все ее сильные стороны, традиция либерально-плюралистических исследований коммуникации имеет серьезные ограничения. Во-первых, и это самое главное, она не в состоянии объяснить, как культурные индустрии связаны с общими экономическими, политическими и социокультурными процессами. Это является следствием проблем либерального плюрализма как формы политики. Значение структурных форм неравенства и власти преуменьшается ради скрытого оптимистического представления об обществе как о ровной игровой площадке, на которой различные группы борются за свои интересы (см. полезную критику этой формы политической жизни в: [Marsh, 2002]).

Во-вторых, либерально-плюралистические исследования коммуникации склонны рассматривать отношения между культурой и обществом, прежде всего, в категориях формальной демократической процедуры. Для большинства аналитиков, работающих в этой традиции, важнее всего информация – идея о том, что граждане должны быть обеспечены соответствующими инструментами для принятия рациональных решений, касающихся функционирования демократических институтов. Информация о гражданских вопросах и демократических процедурах действительно важна, но мы живем в обществе с переизбытком развлечений. Недостаточно просто отбросить развлечения как то, что отвлекает от «реальной» политики. Нам нужно заново продумать, как массированное присутствие развлечений в повседневной жизни людей меняет наши представления не только о том, как работает демократия, но и о других аспектах человеческой жизни, включая нас самих как существ, наделенных чувствами и эмоциями и стремящихся к удовольствиям. Далее в этой главе я покажу, что некоторые направления теории культуры и медиа, в частности исследования культуры, могут дать правильные ориентиры для осмысления этих вопросов. Но либерально-плюралистические исследования коммуникации в целом оказались враждебны к такого рода инновациям в мысли.

Политэкономические подходы могут предложить гораздо больше, чем экономика культуры и медиа и либерально-плюралистические исследования коммуникации в плане анализа отношений власти и культурного производства. Политическая экономия – общее название целой традиции экономического анализа, противопоставляющего себя мейнстримной экономике, так как она уделяет гораздо больше внимания этическим и нормативным вопросам. На этот термин претендуют не только политические «левые», критически относящиеся к оттеснению проблем власти и конфликта в мейнстримной экономике на второй план. Здесь также имеются сильные консервативные традиции. Поэтому некоторые используют термин критическая политическая экономия, чтобы отличать свои взгляды от работ представителей классической политической экономии, таких как Адам Смит, Дэвид Рикардо и их наследников в XX веке. [19]

Критические политэкономические подходы к культуре (или к медиа и коммуникации – для обозначения этой традиции оба термина часто используются без различения) получили развитие в 1960-е годы в среде академической социологии и политологии, озабоченной ростом роли частного бизнеса в культурном производстве. Подход критической политической экономии к культуре часто понимается неправильно, упрощается или отвергается. Поскольку в рамках этого подхода отношение к медиа, культурным корпорациям и их союзникам в правительствах весьма критическое, неудивительно, что многие, кто работает в медийных институтах, относятся к политической экономии пренебрежительно или враждебно. Большее удивление вызывает недоброжелательное отношение к политической экономии, встречающееся в «левой» политике.

Одно из распространенных заблуждений – рассматривать политэкономические подходы в качестве варианта ортодоксальных культурных и медийных экономик. На самом деле, политэкономический подход направлен на то, чтобы бросить вызов отсутствию этической перспективы в упомянутой выше неоклассической парадигме. Питер Голдинг и Грэхэм Мердок [Golding, Murdock, 2005, р. 61–66] выделяют четыре параметра, отличающие подход к медиа критической политической экономии от подхода мейнстримной экономики:

• критический политэкономический подход к медиа целостный, рассматривающий экономику как область, взаимосвязанную с политической, социальной и культурной жизнью, а не саму по себе;

• он исторический, поскольку уделяет пристальное внимание долгосрочным изменениям в роли государства, корпораций и медиа в культуре;

• он связан «главным образом с озабоченностью равновесием между капиталистической предприимчивостью и вмешательством государства» [Ibid., р. 61]

• последнее «и, возможно, самое важное», он выходит «за рамки технических вопросов эффективности, чтобы обратиться к главным моральным вопросам справедливости, равенства и общественного блага» [Ibid., р. 61]