Чтение онлайн

Американские популярные бестселлеры, романы Джона Нила, Джорджа Липпарда и других авторов определенным образом повлияли на критический подход Уолта Уитмена. В упомянутой прозе имелись откровенные описания секса. Да и порнографическая литература в массовом масштабе привозилась в США из Великобритании. Только в 1842 г. был принят закон, ограничивающий импорт таких бестселлеров. В ответ американские создатели массового чтива удвоили свои старания на ниве порнографии. Те же Дж. Липпард, Генри Фостер и Дж. Томпсон откровенно рассказывали в своих текстах о сексуальных извращениях и сексуальных отношениях. Этим же занимались сотни других авторов бестселлеров и дешевой прессы.

Уолт Уитмен в «Листьях травы» по-своему использовал сексуальные темы массовой литературы. Так, тело проститутки, которую убил топором молодой клерк, он называет «божественным, полным страсти и красоты», а вовсе не вместилищем греха и порока (с. 213). В «Песне о себе» Уитмен с сочувствием рассказывает об одиночестве богатой развратной дамы.

Массовая сенсационная литература того времени не признавала никаких тайн пола и сексуальной жизни. В «Листьях травы» Уитмен «срывал вуаль» с грязных сексуальных откровений массовой беллетристики. Он стремился облагородить описания тайн тела и секса. Его кредо было именно таким, т.е. откровенное стремление противостоять грязи массовой беллетристики.

Уолт Уитмен высказался о двух направлениях упоминания о сексуальности в эссе «Меморандум наудачу» («A Memorandum at a Venture»). Первое направление конвенционально предназначено для добропорядочных граждан. Оно содержится в хороших книжках, которые можно продавать в любом месте. Оно отрицает все непосредственные описания сексуальных отношений. Второе направление зиждется на чувственной развращенности, на эротических сюжетах и историях. Уитмен пишет и о необходимости третьего направления, т.е. о радикальном изменении описания образа женщины, когда сексуальность становится добродетелью добропорядочного человека (с. 214).

Автор реферируемой статьи заключает, что поэт Уолт Уитмен не был чужаком в собственной стране, ибо пытался противостоять засилью и популярности пошлых бестселлеров.

Советское время породило всего четыре комплекта школьных учебников по литературе. Из них первые два были созданы во второй половине 1930-х годов, в период яростных идеологических баталий. Третий – породила война и начатая Агитпропом ура-патриотическая истерия. Эпоха оттепели потребовала создания нового учебника. Отказ от историко-иллюстративных и патриотически-декламационных шаблонов породил дискуссию: какой должна стать центральная идея изучения литературы? Педагоги-новаторы 1960-х годов большей частью склонялись к психологизации литературного курса. «Образ» и герой должны были стать иллюстрацией психологических типов; литература превращалась в источник моделей поведения. «Правильное понимание» продолжало доминировать на уроке, но обретало иллюзию научного вывода.

В 1968 и 1969 гг. вышли новые учебники для 8-го и 9-го класса, и лишь в 1976 г. – для 10-го класса. При подготовке последующих изданий более всего менялся учебник 8-го класса, особенно в той части, где рассказывалось о литературе первой половины XIX в. Новый учебник претендовал на большую научность. Теоретико-литературные определения вмонтировали в общий ход изложения: тот или иной термин вводился в школьный обиход в связи с анализом определенного текста. Однако теории не позволялось стать важнее идейных сентенций. Общий стиль изложения, текстовые интонации сместились в сторону доверительной беседы с учеником: «представим себе», «послушаем их беседу», «перечитайте еще раз».

Несмотря на перемены, учебник сохраняет патриотическую основу. Патриотизм и международное значение писателя по-прежнему организуют биографические разделы учебников. «Служение народу» – обязательная похвала почти в каждой биографии. Ряд писателей-патриотов, сформированный сталинской эпохой, был с незначительными изменениями перенесен в новый учебник: он превратился в ряд «народных писателей». Народность, заимствованная из критической литературы XIX в., стала важнейшей характеристикой литературного процесса в 1930-е годы. Однако придерживаться единого понимания народности никак не удавалось. В главе о декабристах народность приравнивалась к национальной самобытности. У Пушкина она превратилась в освещение роли народа в истории и обрела тесную связь с «историзмом». В главе «В.Г. Белинский» народность пережила еще одну трансформацию: «Под народностью литературы Белинский понимал служение родине и зарождавшемуся революционно-демократическому движению». А чуть дальше народность становилась синонимом реализма.

Понятие народности, весьма актуальное в эпоху Гоголя, восходит к рассуждениям о «национальных характерах», начатых Гердером и его современниками. Советское литературоведение акцептировало «народность» через Белинского и попыталось применить это понятие к современной ситуации, а также к каждому конкретному тексту в качестве положительной характеристики. Народность была нужна как положительная характеристика с неясным значением.

Наряду с народностью цементирующим раствором для писательского ряда стал «реализм». Если раньше, вслед за Гуковским, считали, что реализм появляется в творчестве Пушкина – в «Борисе Годунове» и «Евгении Онегине», то теперь Пушкин делается основоположником критического реализма, а просто реализм растекается по всей программе и, наряду с народностью, получает функцию знака качества. Теперь уже не Пушкин, а Радищев оказывается «одним из зачинателей критического реализма».

Для всех советских авторов принципиальна ориентация на классику. Фадеев ориентируется на традиции Льва Толстого и Горького. Шолохов, Фадеев и Алексей Толстой продолжают жанр эпопеи. Иногда возможна ориентация на классику вообще, ибо соцреализм продолжает дело реализма. Наконец, единый ряд укрепляется еще и тем, что практически все писатели вступают в отношения «учитель – ученик», «предшественник – последователь» или, на худой конец, «великий писатель – соратник».

Патриотический ряд помог поместить в школьную программу таких поэтов, как А.А. Блок и С.А. Есенин. Творчество Блока свели к теме родины. Кроме того, Блок, как и положено поэту ХХ в., учился у реалистов века XIX. Есенин же идеально соответствовал расплывчатому идеалу «народности». Заодно Есенина сделали выразителем крестьянского сознания. Но Есенин, как положено, учился у классиков – и стал подлинным поэтом. Писатели представали перед учениками как единый коллектив – наподобие школьного класса.

В 9-м классе учебник вспоминал о «противоречиях» между взглядами и творчеством писателя. Во введении к учебнику выкристаллизовалась следующая формула: великие писатели могли придерживаться каких угодно политических убеждений, но своим реалистическим творчеством они все равно способствовали освободительному движению.

Идейный эклектизм, характерный для всей брежневской эпохи, проявляется и в последнем советском учебнике. Если та или иная интерпретация кажется недостаточной, к ней добавляют и вторую, и третью. Эклектика сыграла едва ли не основную роль в имитации научности и объективности. В то же время именно она окончательно дискредитировала учебник. Литература более не имела идейного единства, обеспечивавшегося в прошлом отсылкой к той или иной истории (история общественных идей, история политической борьбы, история революционной мысли и пр.). Теперь литература представляла собой набор тем и персоналий. Таким образом, изучение литературы превращалось в повторение общих мест.

Среди этих общих мест доминируют дидактизм и морализаторство. В словосочетании «идейное воспитание» «идея» уступала «воспитанию». Этому способствовал «доверительный» стиль изложения, возникший из дозированного демократизма оттепели. Учебник заговорил не на языке идеологизированной науки, а на языке журнала «Литература в школе» – жаргоне методистов и педагогов. «Оживление» заставляло воспринимать героя произведения взаправду существующим человеком. Сначала персонаж, а потом и писатель одеваются в костюм педагога – начинают поучать и подталкивать на верную дорогу. Не менее важна демонстрация примеров антиобщественного поведения, опаснейшим из которых оказывается индивидуализм.

Литературные персонажи, помимо прочего, стали поводом для обучения дружбе и любви. Изучение литературы приобретает оттенок сентиментальности, которая теперь воспринимается как оборотная сторона литературы: к серьезной стороне относится общественно-политическое содержание, к сентиментальной – образчики культуры чувств. Начав с любовной темы, сентиментальность начинает захватывать соседние плацдармы – например, проникает в патриотический ряд, окрашивая соответствующим образом отношения «учитель – ученик», «предшественник – последователь», «друг – соратник». Писатели сохраняют верность до гроба своим учителям. Соратников поддерживают до последнего вздоха. Предшественников почитают, как родных отцов.