Чтение онлайн

Разговор, услышанный Шуховым, невозможен в реальности лагеря 1951 г., но, кажется, вполне мыслим в несколько иной реальности. Открытые отсылки к Толстому и полемика с Эйзенштейном отчасти играют в тексте ту же роль, что и неточное, но «оборотливое» слово «зэк»: формируют смысловое пространство, в котором не только лагерь, но и все послереволюционное общество могут существовать не в качестве «невидимой» среды, а как предмет обсуждения и исследования. Ведь при всем как бы народническом, антиинтеллигентском пафосе, при всей неприязни к модерну, Солженицын с легкостью мог бы найти менее уязвимые примеры «интеллектуальной трусости и дозированного свободомыслия», чем вторая серия «Ивана Грозного». Примеры, которые нельзя было бы опровергнуть простым: «Взгляните на даты. Этого не могло быть». Почему же избран именно этот?

Для Солженицына, предполагает автор статьи, иероглифичность письма, многослойные метафоры, неприменимость прямого наблюдения, двойные цитаты из Шекспира, музыкальная организация были вещами совершенно неприемлемыми, когда речь идет о катастрофе такого масштаба. В рамках «Одного дня…» «Иван Грозный» – воплощение подхода, который следует отторгнуть, от которого надлежит освободиться – даже за счет сознательного отказа от исторической точности уже в пространстве собственной повести.

Солженицын пытался создать язык, на котором можно было бы говорить о лагерях и их этиологии не как о некоей метафорической трагедии, не как об уже миновавшем – пусть и страшном – историческом эпизоде, а как о конкретном социальном и человеческом бедствии и – что не менее важно – как об одном из проявлений другого, куда более страшного социального и человеческого бедствия, которое, в отличие от ГУЛАГа, не было упразднено в 1960 г. Если внутри повести один день одного зэка был метонимией лагеря как явления, то лагерь как явление был, в свою очередь, метонимией Советского Союза. Впоследствии в «Архипелаге ГУЛАГ» Солженицын воспользуется тем же приемом, совместив историю лагерей с историей страны – и сделав одной из точек привязки отдельную человеческую судьбу, свою собственную.

В этом контексте спор с Эйзенштейном о средствах, наиболее практически и этически пригодных для изображения социальных бедствий XX (и XVI) в., полемическое сотрудничество с русской классикой, война с советской речью и культурой сами в значительной мере становились языковым средством, инструментом изображения лагеря и окружающего его мира. Возможно, отчасти поэтому все эти маневры и не воспринимались значительной частью читателей как высказывания идеологического свойства.

В «Одном дне…» Солженицын поставил себе задачу исключительной сложности: не просто рассказать о лагере как явлении, но и начать внутри этой смысловой зоны разговор о том, чем было и чем стало послереволюционное общество – и чем оно должно бы было стать в норме (по Солженицыну), если бы не сбилось с курса. Сотворение этой, уже не словарной, а понятийной утопии, в которой была бы возможна не просто проблематизация доселе как бы не существовавших болевых зон культуры, но проблематизация их на фоне уже заданной, заранее вычисленной культурной нормы – личной и рабочей этики, народной жизни, социальных моделей и языка, данных в состоянии «какими они должны быть», – представлялось Солженицыну ценностью настолько важной, что ради этого он готов был пренебречь подробностями лагерного быта, точностью речи, хронологией, границами личности персонажа – и даже ощущением подлинности, нелитературности текста. Если можно так выразиться, пренебречь правдой во имя истины. Общий результат этой словарной работы можно уподобить первому солженицынскому изобретению – слову «зэк», вытеснившему более аутентичные и более точные термины, ибо его ждали «язык и история».

«Наиболее востребованным пространством для разговора о лагере, революции и советской истории оказалось – кто бы мог подумать – пространство идеологии, истории-какой-она-должна-быть, фактически – пространство мифа» (с. 305).

Английский писатель Артур Кёстлер (A. Koestler, 1905–1983) родился в Будапеште, в семье венгерских евреев. В 1920 г. его семья переехала в Вену, где Артур учился в Политехническом университете и вступил в сионистскую организацию. Университет А. Кёстлер не окончил, ибо в 1926 г. отправился в Палестину, где жил до 1929 г., работая корреспондентом немецкого издательского концерна. Затем он поселился в Париже, а в 1931 г. переехал в Берлин, где стал научным редактором газеты «Vossische Zeitung». В этом же году А. Кёстлер вступил в компартию Германии и на немецком дирижабле «Граф Цеппелин» совершил полет к Северному полюсу.

В начале 30-х годов Артур Кёстлер путешествовал по странам Центральной Азии. В 1932 г. он жил в Москве весь год, а затем вернулся в Германию. Однако после прихода к власти нацистов А. Кёстлер в 1938 г. уехал в Париж. Когда в Испании началась гражданская война, он ездил туда дважды, но был арестован испанскими франкистами, судим и приговорен к смертной казни по обвинению в шпионаже. Продержав пять месяцев в камере смертников, Кёстлера освободили в обмен на жену франкистского летчика-аса. Эту историю писатель позднее изложил в своей публицистической книге «Размышления о виселице» (1956).

В 1938 г. Артур Кёстлер выходит из германской компартии в связи со сведениями о начале в СССР Большого террора. Он тогда жил в Париже, где в ходе Второй мировой войны был интернирован, а освободился лишь в 1940 г. Вступив в Иностранный легион, А. Кёстлер побывал в Северной Африке и в Лиссабоне, откуда улетел в Великобританию, но там его также интернировали на несколько недель за незаконный въезд в страну. После освобождения А. Кёстлер стал служить в британской армии и был направлен в саперную часть. В Лондон он иногда приезжал для участия в радиопередачах на немецком языке для солдат-немцев.

В юности Артур Кёстлер вообще не знал английского языка, но в Англии выучил его и даже стал в 1942 г. сотрудничать с Министерством информации и выступать с антинацистскими программами по Би-би-си. В конце жизни Кёстлер страдал болезнью Паркинсона и лейкозом. В марте 1983 г. Артур Кёстлер покончил с собой в Лондоне, приняв смертельную дозу снотворного.

А. Кёстлер написал шесть романов и семь произведений документальной прозы. Четыре его романа и два тома автобиографии переведены на русский язык. Это романы «Слепящая тьма» (1941), «Приезд и отъезд» (1943), «Век вожделения» (1951), «Девушки по вызову» (1972). Романы были переведены в 1976, 2000 и 2003 гг. Первый том автобиографии «Небесная стрела», написанный в 1952 г., был переведен в 2002 г. Второй том «Незримые письмена» был создан в 1954 г., а русский перевод вышел также в 2002 г.

Роман «Слепящая тьма» («Darkness at Noon») писался в 1938–1940 гг. на немецком языке. В 1941 г. этот роман был переведен на английский язык и вышел в Лондоне. Роман посвящен описанию Большого террора 1936–1938 гг. в Советском Союзе. В тексте государство, где происходит действие, прямо не названо. Оно именуется Страной Победившей Революции. Книга рассказывает об уничтожении тех людей, которые эту революцию совершили.

Главный герой романа «Слепящая тьма» (авторское название «Мрак в полдень»), бывший народный комиссар, 50-летний мужчина Николай Рубцов арестован по подозрению в уклонении от руководящей линии партии. Он посажен в тюрьму и ждет решения своей судьбы. Находясь в тюрьме, Рубцов вспоминает свою жизнь и понимает, что с ним расправились точно так же, как он сам расправлялся с «уклонистами», и подозревает, что его ждет расстрел.

Литературные критики считают, что образ Николая Рубцова основан на судьбах в СССР Л.Б. Каменева, Г.Е. Зиновьева, Н.И. Бухарина или высланного из СССР Льва Троцкого. В воспоминаниях героя романа появляются: «старик с татарской ухмылкой», олицетворяющий Ленина, «усач с насмешливо циничными глазами» – Сталин, и «усатик со стеклянным взглядом», т.е. Гитлер.

В статье об этом романе А. Кёстлера английский писатель и публицист Джордж Оруэлл уверяет, что «автор глубоко пережил все, о чем пишет, а оттого способен придать написанному эстетическую значимость».

Роман А. Кёстлера «Век вожделения» («The Age of Longing», 1951) был переведен на русский язык дважды, причем второе издание получило название «Призрак грядущего». Местом действия романа является Париж, а время – начало 50-х годов ХХ в. Один из главных персонажей этого романа, русский коммунист Федор Никитин, является атташе по культуре государства Свободное Содружество (т.е. Советский Союз). Впрочем, в действительности этот герой служит тайным агентом МГБ (т.е. КГБ) и должен составлять списки ученых, которые будут уничтожены, когда Свободное Содружество оккупирует Францию.