Чтение онлайн

Это «вправду» трогает меня чуть не до слез. Я торжественно клянусь: и прийти, и позвонить.

Она уходит. И дети все уже прошли в театр. Сейчас сидят себе в полутемном зале, шуршат бумажками, носы вытирают или вопят чего-нибудь все вместе, а может, носятся в фойе или трутся у буфета…

Жарко. Мы в молчании заканчиваем нашу летнюю студенческую халтурку. Пару раз я ловлю на себе Димкин взгляд.

В раздевалке, пока мы оттираемся бензином, Димка, наконец, заговаривает:

— Ну и на кой хрен ты заморочил девушке голову? Ведь ты же ни уха ни рыла не смыслишь в ремонте квартир.

Я уже привык к его высказываниям, высказываниям «практического мужика».

— Зато я смыслю в девушках, — говорю я. — А это поважнее ремонтов.

— Может быть. Но как же ты все-таки собираешься делать ремонт?

— А ты разве не поможешь?

— Нет, — говорит он очень-очень серьезно и смотрит на меня в упор. Какой-то блеклый, сероватый оттенок приобретают глаза его.

— Хоть в этот раз, но ты ответишь за слова свои, — говорит он. — Или позже. Все равно ответишь.

Я звоню по телефону. Моего звонка, оказывается, уж и не надеялись дождаться. Вот как. И я послушно повторяю:

— Так… Перейти дорогу. Там магазин… Еще бы я вас не узнал!

Да, вопрос: когда дорогу буду переходить, куда смотреть — налево или направо? Или только на вас?

— Смотрите под ноги, — советует она.

А дома-то она себя поувереннее чувствует.

Она в джинсах и свитере стоит у магазина, как и обещала, пристально рассматривает прохожих. Волосы собраны в узел на затылке. И кажется она мне еще стройнее и красивее. Я подхожу и останавливаюсь в двух шагах. На меня — взгляд искоса. Я молчу. Наконец она решается:

— Это… вы?

— Не надо было мне, наверное, краску смывать, — говорю я. — В таком виде я вам не очень, да?

— Знаете что… — говорит она. — Хорошо. Идемте.

Квартира действительно мелковата: две крохотные комнатки. Кухня, в которой вдвоем натолкаешься друг об друга. У входной двери пара моих башмаков занимает чуть ли не половину коридора. В совмещенные удобства я еще не заглядывал, но и там вряд ли степной простор. Квартира здорово запущена, мужской руки явно не хватает.

— Проходите в кухню. Уже накрыт стол.

— Это вы для меня?

— Ну да. Вот. Харчи, — говорит она и пытается улыбнуться. — А вы не стесняйтесь. Иногда даже приятно кого-то покормить. А то ведь и забудешь, что женщина должна быть еще и хозяйкой.

Вообще-то я сегодня еще не обедал и предложение ее весьма кстати.

Я бодро берусь за ложку, а хозяйка, хлопоча у плиты, подобревшим голосом говорит и говорит:

— Я уже давно задумала сделать ремонт. Я маме даже говорила, что, может быть, и болезни ее оттого, что живем в этом… во всем этом. Да у меня и у самой настроение портится, когда я вижу эти стены, потолок… На евроремонт не поднимемся, ну а так… Ведь правда?

— Угу, — мычу я, целиком занятый борщом.

— …А нанимать бригаду из фирмы — это ж так дорого. Ведь правда? Опять же, неужели выходить замуж только за тем, чтобы было кому потолки белить… Чушь, правда?

Она смеется. Очень славно смеется. Но мне не до смеха. И пока я пытаюсь разобраться в своих ощущениях, из прихожей доносится шарканье. В кухню, придерживаясь за косяк, заглядывает пожилая пухленькая и приземистая тетя.

— День добрый, — пытаюсь проговорить я с набитым ртом.

— Ты где его взяла? — вместо приветствия спрашивает тетя. — Он кисть-то хоть в руках держал?

Мне становится еще неуютней от такого вопроса в лоб.

— Держал он, держал, — отвечаю я сам, продолжая запускать ложку в густое варево. Терять мне, кажется, нечего, хоть и неприятная ситуация. Ну да ведь не побьют же!

Тетя с большим сомнением осматривает меня и качает головой. Наверное, она вот-вот вспомнит неупотребимое нынче слово «мазурик». И в чем-то она будет права.

— А что возьмешь за работу-то? — спрашивает она жестко.

Возможно, ей уже жаль съеденного мною борща. А я еще до второго не добрался.

— Это надобно посмотреть, решить, что делать, — говорю я, с видом жуткого профессионала разглядывая потолок.

Вполне приличный потолок. Облака сквозь него не наблюдаются. И вообще, видели бы они, какой потолок у нас в общежитии.

— Ну смотри, смотри, — ворчливо то ли разрешает, то ли предупреждает тетя и, с трудом передвигаясь, удаляется.

— Вы не обращайте внимания на маму, — говорит девушка. — Она очень больна… Кофе будете?

— Конечно, — говорю я. — После второго всегда хорошо запить.

Во нахал, а?

— И кстати, как вас величать прикажете?

— Галиной, — говорит она, поворачиваясь от плиты.

И что-то очень похожее на Димкины цвета вижу я в ее глазах: серое, блеклое.

«А ведь худо, брат, — думаю я. — Серьезно. Надо как-то выкручиваться».

И пока мы осматриваем квартиру, спасительная мысль приходит ко мне. Правда, от такого спасения чувствую я себя свинья свиньей.

— Нет, — говорю я, когда мы возвращаемся в кухню. — Сто баксов, при всем моем уважении к вам, — слишком мало. Прошу прощения…

— А сколько же? — сразу пугается она.

— А сами судите. Мебель двигать надо? А двигать ее некуда. Это ж возни на три дня. Побелить потолки, поклеить обои. В прихожей и в кухне вы же сами предлагаете постелить линолеум. Нет, воля ваша, а только меньше чем за триста, я не согласен. Впрочем, это, разумеется, без харчей…

— Триста, — говорит она ошеломленно. — Да у нас никогда и не было таких денег. Я в библиотеке работаю. У мамы пенсия… Триста…

Ожидаемый эффект достигнут. Но теперь я готов провалиться сквозь пол. Благо он еще не покрыт линолеумом.

— Триста, — вновь повторяет она.

На глазах у нее чуть не слезы. Впрочем, и до них уже не далеко.

— Знаете что, Галя, — говорю я с отчаянной решимостью, — я бы вам бесплатно сделал. Ей-богу! Но все дело в том, что…

— Триста…

Ее заклинило. И кажется — надолго.

— Но ведь это же, простите, грабеж… Меня предупреждали, но… Как же это?

Последние слова она произносит чуть слышно. И вдруг долгожданная слеза срывается-таки у нее с ресниц. Ну да. Самая настоящая слеза. А мне-то казалось, что нынешние девушки на это дело крепче.