Чтение онлайн

Для иных молодых людей эти понятия существуют параллельно. Не попал в институт, значит… После этого оба понятия существуют для них в последовательности.

Армейская жизнь не оказалась для моего друга неприятной неожиданностью — помогла интернатская закалка. Известные тяготы разделения на «стариков» и «салаг» тоже не принесли ему больших хлопот и огорчений — уж слишком велик был его внутренний мир, чтобы сотрясаться от воздействий внешнего. Правда, поначалу ожидалось, что «московский» будет «качать права». Но он был спокоен и исполнителен, а его технические способности быстро выделили его в особую, самостоятельную единицу, свободную от нарядов и взысканий. Технарей в армии ценят. И он опять оказался в привычной для себя атмосфере деталей, проводов и запаха канифоли, удобно ощутив и саму армию гигантским и сложным механизмом. Так было понятнее.

Он служил в ВВ — внутренних войсках. В его обязанности входило обеспечение четкой работы сигнализации на различных объектах: складах, штабах, зонах. В последних содержались люди, смысл существования которых на этой земле он понять не мог. Что-то в его системе понятий не срабатывало. И если случался побег из зоны, то он воспринимал это лишь как вызов его возможностям создать совершенную систему сигнализации. После таких случаев он дольше обычного засиживался в своей мастерской. Вид одинаково одетых и остриженных людей за колючей проволокой требовал какой-то ассоциации. И он мучительно иногда думал над ней. Негодная радиодеталь выбрасывалась, и не было смысла говорить о ее дальнейшей судьбе — у нее таковой просто не было. Негодный человек (по ассоциации) изолировался. Для чего? Для исправления. Но, пытаясь представить себя на их месте, он сам себе отказывал в исправлении. Там, за решетками и колючей проволокой, он видел только безнадежный тупик. Дальше он воображению забираться не позволял.

Регулярно поступали посылки от тетки, а затем и от матери, вернувшейся, наконец, с Севера.

И срок службы истек, оставив в нем, как углубление первоначального следа, еще более ясное понимание того, что свое дело надо делать крепко. И одного этого уже будет достаточно, чтобы тебе никто не мешал жить.

По возвращении домой он, как и положено молодому человеку, только что снявшему мундир, оказался не лишенным несколько презрительного взгляда на «штатских». В нем еще очень свежо было воспоминание о купе, наполненном пьяными клятвами и нарочито-мужественными песнями возвращающихся «дембелей».

На одной из вечеринок у своего толстого приятеля, который привычно носил уже звание Студент, моему другу удалось привлечь к себе внимание тихой, загадочно молчавшей весь вечер девушки.

Стараниями матери и тетки он был экипирован в самые современные джинсовые доспехи, вечер июньского лета был сказочно хорош, девушка хранила милое доверчивое молчание. И мой друг с красноречием, доселе для него самого неизвестным, бойко распинался о героических армейских буднях. Рассказы о «зеках» заставляли девушку почти прижиматься к плечу спутника.

Знакомство их оказалось непродолжительным. В танцах и разговорах о литературе, окружавших его избранницу, мой друг выглядел весьма неуклюже, несмотря на отчаянные попытки быть выше этой штатской мишуры.

Избранница смотрела неласково. А мой друг обнаружил у себя признаки не опасной, но почти хронической болезни — уязвленного самолюбия. Ему, кажется, впервые в жизни доводилось испытывать муки из-за внезапно обнаруженного при всех невежества. В чем?!

Из этого положения есть два выхода. Или натужно поднимать уровень своей просвещенности, или перестать общаться с людьми, в глазах которых ты пал так низко.

Натуры самостоятельные, как правило, избирают второй путь, чтобы вдалеке и втайне двинуться первым. Мой друг поступил именно так. С той только разницей, что не стал вдаваться в стилистические тайны модных романов, ибо в слове ему было давно и навсегда отказано. С помощью Студента, уже успешно и довольно беззаботно одолевавшего первые институтские вершины, мой друг уселся за учебники. Это совпадало и с целями многочисленной родни, накатывающейся на его судьбу с неутомимостью прибоя и помышляющей пока как о минимуме об институтском дипломе для него. На первое время.

Конечно же, он здорово переживал неудачу первого своего и серьезного романа. И как-то в минуту откровенности поведал о нем Деду. Дед последние годы, к радости домочадцев, прекратил свои побеги к дамам сердца и коротал деньки на диване в крохотной комнатке, размеры которой, впрочем, нисколько не стесняли его воспоминания.

Выслушав внука, Дед улыбнулся в усы и сказал:

— Это ничего. Это пройдет.

И все! Но акцент, с которым произнес эти слова Дед, дал моему другу гораздо больше, чем смысл слов. Неважно, что заключали в себе слова. Важно, что их произнес настоящий мужчина, обращаясь к настоящему мужчине!

Я как-то не расспрашивал моего друга о подробностях поступления его в институт. Он же, по своей природной склонности, сам особо об этом не распространялся. Полагаю, что тут не обошлось без влияния тетки и ее знакомых по кафе, где она знала всех и вся. Ну да факт свершился: мой друг стал студентом. Именно в стенах этого института с головоломным и не шибко престижным техническим названием мы и познакомились.

Для меня это был уже третий институт, в котором я легкомысленно давал счастью очередную возможность найти меня, почему-то полагая, что самому искать счастья — недостойно для человека, не терпящего суеты.

Сошлись мы потому, что были старше наших однокурсников, а также потому, что мой новый друг достаточно терпеливо выслушивал мои пространные сентенции о смысле жизни. Сам же он в оценке различных общественных явлений был достаточно пассивен, полагая и общество всего лишь механизмом, ясное понимание о котором затуманено лукавыми людьми в корыстных целях.

Большинство теоретических предметов давалось ему с трудом. Его воображению нечего там было делать. Но зато там, где дело касалось техники или чертежей ее внутренностей, он был поистине блестящ.

Преподававший черчение дядя со странным именем Жако и с замашками одесского еврея умилялся сердцем над чертежами моего друга.

— Это нечто! — восклицал дядя Жако, уставя указующий перст в небо. Более высокой оценки в природе, видимо, не существовало. Нам же, всем остальным, он говорил:

— А вы — лишь собиратели фантиков!

Это, надо полагать, была самая низкая оценка. Поражало количество ею оцененных.

Но студенческая жизнь без особых сбоев катилась от сессии к сессии, не особо докучая нам наставлениями о будущем, которое было не просто впереди, а далеко впереди, и далеко в светлом впереди. Мы же пока частенько погружались в мысли и дела жизни личной.

Со знакомствами моему другу не везло. По причине внешности его, ярко выраженной, кавказской. Тот тип женщин, который ему нравился, шарахался от него, подозревая намерения низкие. Те же, которые как раз и жили плодами низких намерений, в свою очередь не нравились ему.

Ну кто, в самом деле, виноват, что наш согражданин с Кавказа представляется нам по большей части торгашом с рынка? Правда, есть надежда, что этот печальный сам для себя образ скоро канет в небытие — средства массовой информации не оставляют нам надежды на успехи нашей аграрной промышленности.