Чтение онлайн

Мы теперь сидели вечерами в квартире моего друга вдвоем. Веселье переместилось этажом выше — туда въехала юная пара, обремененная массой жизнерадостных и любящих музыку друзей. Когда пляски наверху на минуту стихали, мой друг словно прислушивался к чему-то и говорил:

— Будто рушится что-то… Вот опять. Слышишь?

Но я не слышал ничего. Мороз потрескивал за окном.

А мой друг, не сказав никому ни слова, вдруг продал автомобиль. Когда я спросил о путешествиях на дачу, он сказал негромко:

— Теперь это уже не важно.

И вот. В тот вечер. Его не оказалось дома. У меня был собственный ключ от его квартиры, я зашел, выпил чаю и стал ждать его. До часу ночи он так и не появился. Я лег спать. Проснулся от щелканья замка входной двери.

— Как дела? — спросил я привычно, пока он снимал пальто.

— Хреново, — сказал он. — И даже очень. Мать арестовали.

— Ты что несешь? — не понял и не поверил я.

Он молча ушел в ванную. Я накинул одеяло на плечи и направился в кухню ставить чайник. Часы показывали четверть четвертого. Потом мы пили чай, мой друг рассказывал:

— Меня пригласили к начальнику лаборатории. Там сидели люди в штатском. Показали удостоверения, документы на обыск. Поехали сюда. Пригласили соседей понятыми… Те все смотрели, что же тут описывать… У нас сокровищ-то: ее пианино, телевизор да стенка — свадебный подарок нам от матери. Ну еще цепочки, брошки Рыжей. Эту мелочь забрали. В общем, времени много не заняло. Когда они ушли, я поехал к матери. Там был один отчим, совсем обалдевший. У них произошло примерно то же самое. Описали имущество, забрали золото и сберкнижки. Отчим в совершенной панике, считает, что его жестоко обманули, и вообще, жизнь кончена… Мать ругает… А все дело в каких-то незаконных досках на даче. Да… Забыл сказать. Мать возили и на дачу. Там тоже все обмерили и описали. Когда меня спрашивали насчет машины, я сказал, что машину продал, а деньги отдал матери. Вот… От отчима я поехал к тетке. Она уже все знала, что-то прятала, куда-то звонила, кого-то упрашивала разузнать. Потом я ездил по родственникам, получил массу советов. Башка ничего не соображает. Давай спать… А деньги за машину я спрятал. Еще пригодятся. Для матери… Большего у меня ничего нет. И ничего не понимаю. Ничего… Давай спать.

Он не спрашивал у меня советов. Их у него было больше, чем нужно ошеломленному человеку. Да и советы были от людей гораздо более квалифицированных, нежели простой смертный.

Мы легли. И единственное, в чем я был убежден твердо, — испытания для моего друга только начинаются.

…Где-то примерно с неделю мой друг пропадал с утра до ночи по юридическим консультациям и у таинственных лиц, имеющих связи. Пару раз его вызывали на допросы, ничего нового не добавившие к тому, что он уже говорил или знал от матери. А от нее никаких известий не было.

Отчим ото всех скрывался, а если на него удавалось выйти, от разговоров отказывался, проклиная всех и вся. Однажды ночью мой друг не выдержал, вскочил с постели и стал собираться.

— Сейчас-то он должен быть дома, — сказал он, имея в виду отчима. — Хоть что-нибудь да я из него выколочу.

Он вернулся под утро.

— Действительно. Были какие-то машины. С досками для дачи. Я и сам одну помню. Но также помню, что мать ее оплачивала. А вообще машин было штук пять… Неужели она что-то забыла?

— Ну даже если и что-то… — сказал я. — Какой может быть шум? Так, условно… Просто какая-то накладка…

— Да нет, — сказал он, посмотрев на меня внимательно. — Условным тут не отделаешься. Мать-то работала по снабжению. Так что… Использование служебного положения, взятка и так далее. Столько статей намотают… И ты особо не старайся выбирать слова. Мне ведь это неважно: виновна она или нет… Это моя мать. И все, что она делала, — делала для нас. Пусть лучше судят нас, меня… А она? Она — старый больной человек, который даже не в состоянии понять, за что ей такое. Ей, если подумать, просто не повезло. Ведь сколько лет так жили: ну взял, достал… Об этом и говорить-то уже все наговорились. И она не вдумывалась. Она привыкла! Ей и в голову не могло прийти, что времена изменятся! Знаю, знаю! Ты хочешь мне возразить. Что во все времена надо быть честным и так далее. Ну да. Верно. И я, я! — с тобой соглашусь. Но скажи об этом женщине, матери, которая знает только одну истину: ее ребенок должен быть не хуже других. Это ее единственный аргумент, но против него все ваши слова бессильны… И когда она сидит на одной скамье с теми, кто действительно хапал… Знаешь, это просто бред. А тут еще национальность. На нее же так и смотрят: ага, армянка, конечно… Откуда у нее деньги? Понятно. А то, что она на Севере вламывала с этим… подонком и его заодно тащила, чтоб не спился раньше времени. Удивительно, как легко — взять и поменять времена. Всё. Теперь все хорошо и честно! Никаких проблем.

Через несколько дней вернулась его супруга. Он все ей рассказал, заключив такими словами:

— Лучше тебе сразу уйти. У меня теперь не будет сил и возможностей заботиться о тебе.

— Я подумаю, — сказала она и ушла в комнату, закрыв за собой дверь.

Несколько минут были слышны ее шаги в комнате, потом три неуверенных аккорда фортепьяно…

Через час она вернулась в прокуренную кухню и сказала:

— Я всего лишь обычная баба. Я хотела спокойной, с достатком жизни. Этого уже никогда не будет. Постараюсь побыть с тобой сколько смогу.

— Сейчас уходи, — сказал он. — А если боишься, что будут за уход осуждать, так ведь и потом осудят. Даже те, кому эта история до лампочки. Зато позже тебе будет жаль всех тех усилий, что ты потратишь на мое утешение. Тем более что оно мне не нужно. А потом начнешь упрекать…

— Не начну, — сказала она.

— Ребеночка вам надо было завести, — сказал я.

Она так посмотрела на меня, что я все понял и без слов. Но она еще и сказала:

— Иди к черту, придурок. Нашел время наступать на мозоли. Да мы, может, потому и не «заводили ребеночка», что ждали: вот-вот будет все, не надо будет думать, во что одеть и чем накормить… Не на сто же двадцать… А теперь что? Родить и сказать ему: твоя бабушка воровка, а родители нищие?

— Не говори так о матери, — сказал мой друг.

— Извини… Сорвалось, — сказала она. — Но в самом деле! Сидит тут. Агнец. Рассуждает. Чистенький, да? «Ребеночка завести»… Ты-то что же не завел? И где твоя баба? Что? Вот и пиши им письма, читай стихи по телефону… Плевать они хотели на твои стихи. Знаешь почему? Да потому, что ты — перекати-поле. У тебя корней нет! Да ни одна порядочная баба с тобой не свяжется. Разве что так… побаловаться.

— Прекрати, — сказал мой друг.

Но ее понесло. Я не обижался. Все это было правдой. Да и то, что она срывала на мне зло за все свои неудачи, все же говорило в ее пользу — мужа-то она не упрекала.

— Сейчас прекращу, — сказала она. — Еще чуть-чуть выскажусь. Ему же польза. Пусть знает, что я таких насквозь вижу. Все их мыслишки, вот они: деньги-де — зло, бабы — сволочи. И над всем иронизируют! А сами свой шанс никогда не упустят. Сидят тут, пьют, едят, спят… А за чьи деньги? Да за деньги вот его матери, что она ему давала. А ты как думал? Удобно было розовенькие свои принципы тешить за чужой счет?

— Сейчас я тебя выкину отсюда, — сказал мой друг. — Такими вещами не попрекают.

— Еще раз прошу прощения, — сказала она. — Я не об этом.

Предчувствую то время, когда мне исполнится шестьдесят, скажем, три. И меня попрут на пенсию. С почетом, разумеется, с речами и памятными подарками. И дело будет не в том, что я уж совсем ни на что не годен, нет. Просто все, что я буду говорить, делать или не говорить и не делать, будет восприниматься как блажь старого придурка. Я уже сейчас спиной чувствую, как эти нахальные здоровые болваны будут незаметно от меня крутить пальцем у виска или хмыкать в ответ на шуточки по моему адресу их таких же молокососов-приятелей. Я не смогу им ничем ответить! Даже если и замечу что-то. Потому что это будет для них несомненным доказательством моего прогрессирующего скудоумия. Моя рассеянность станет притчей во языцех, а невозможность в разговоре удержаться на одной теме будет раздражать меня же и приводить к еще большему пустословию и рассеянности.