Чтение онлайн

Тут она отрывает свой взгляд от телевизора и смотрит исподлобья.

— Но когда-нибудь я ведь поправлюсь? Вы верите? Имейте в виду: если вы в это не верите, то и у меня пропадет часть моей надежды.

— А что с тобой, дочка? — спрашиваю я, привычно думая: «Ну дает молодежь!».

— Выключите, пожалуйста, телевизор. Благодарю. А то я не смогу вам толком рассказать. Но только, если вам действительно интересно. Иначе я ничего не скажу. Поклянитесь, что вам интересно.

— Клянусь, что мне безумно интересно! — говорю я со всем энтузиазмом, который во мне еще остался после целого дня выслушивания историй о жизни, обитающей в них. — Ну?

— И не смейтесь. Хотя мне самой иногда смешно. А иногда плакать хочется. Особенно, когда ломаешь ногу.

— Ну еще бы, — говорю я, облегченно вздыхая. — Конечно, приятного мало. Но это — дело поправимое. Пару неделек в гипсе, и все дела…

— Первый раз так и было. Да и во второй раз.

— Был еще и второй? Многовато.

— Да. А третий и четвертый заставили меня крепко задуматься…

— Постой, постой, — говорю я. — Так ты что? Четыре раза ломала ногу?!

— И не одну, а обе. И один раз руку.

— А сейчас что?

— Ничего.

— То есть? Что с ногами и руками?

— Я же говорю: ничего. Все в порядке. Вы не поняли.

— Брр… Так ты здорова? А чего же ты…

Я замолкаю, потому что на глазах у нее наворачиваются слезы. Глаза у нее большие, зеленые. Вот достанется кому-то красавица…

— Ну-ка, ну-ка, — говорю я. — В чем дело?..

— Вот и вы не верите-е… И он не вери-ит…

— Ну кто такой «он», я, пожалуй, догадываюсь. А ты кончай реветь и расскажи, зачем и почему ты лежишь, коли здоровая? И кстати, где твои родственники?

— Я бою-усь…

Я подношу ладонь ковшиком к ее лицу.

— Вот еще наплачь мне полную ладошку и довольно. Чего ты боишься?

— Вставать.

Но слезы при виде ладошки прекращаются.

— Вот теперь понимаю, — говорю я. — Боишься, что встанешь, и опять… Да? Но ведь придется. Нет у врачей такого диагноза: боязнь ходить своими ногами. Как дальше-то жить будешь? Вставай. Давай попробуем. А то ведь совсем отучишься…

Она смотрит на меня со страхом.

— Нет, нет. Лучше в следующий раз. Вы ведь еще придете?

— Конечно приду. Но зря ты откладываешь. Подумай! Да, так где же твои родственники?

— Я обязательно подумаю, — говорит она, словно не слыша вопроса о родственниках. — И обязательно попробую с вами в следующий раз.

— Ну, тогда теперь клянись ты, что в следующий раз…

— Клянусь, — тихо говорит она.

— И все же, что родственники? — спрашиваю я.

— Давайте и этот разговор на следующий раз отложим. Хорошо?

На прощание я включаю ей телевизор. Черт их всех разберет, когда весь день слушаешь такое…

Пока я спускаюсь по лестнице, чувство полнейшей беспомощности начинает наваливаться на меня камнем, увлекающим с ним вместе в мрак одиночества, старости, грядущего… Чего? Мне начинает казаться, что во всем мире остались только немощные и больные, старые и никому не нужные. Даже эта зеленоглазая неудачница — уже клиент Олега. Наверное, и она с радостью согласится на жизнь, полную грез, подобно Хейфицу-старшему. И стоит ли мне учить ее ходить?..

Я выхожу на улицу. Совсем свежий, с запахом нового снега ветер властвует там. Проносит ликующую, смятую ветром ворону… Боже мой! Я не хочу умирать. Господи, да понимаешь ли ты это? Не давай мне такого поручения…

И я бросаюсь к телефонной будке, набираю номер Олега, словно он может помочь мне обмануть или до смерти напугать лично мою безносую.

Он берет трубку и, не перебивая, выслушивает мои (их?) рассказы. Потом говорит:

— А за Катерину вам спасибо. Личное. Если она дала согласие пойти — это уже много. Вот видите, а вы так не хотели верить в себя. С родителями же ее вот какая история…

Но тут, совершенно неуместно, в трубку врывается Витюшин голос, звучит насмешливо:

— Довольно грезить… Спустись, на небесах и так тесно.

— Подожди, — говорю я с досадой. — Дай дослушать о родителях…

— Да чего там слушать? Родители-производители… Ну чего ты так смотришь? Ведь ты уже битый час как уставился в одну строку и что-то шепчешь? Чего читаешь-то такое занимательное? Федоров? Ну и как? Дашь почитать?

— Как, битый час?

Я вскакиваю из-за стола, отталкиваю Витюшу и бросаюсь к окну. Вовремя. В девятиэтажке напротив нашего общежития открывается подъездная дверь. Выходит Неповторимая. Она еще не знакома даже с первым своим мужем. Но уже знает, что она — Неповторимая. Я так ясно вижу это в ее походке и в том, как ложится ей под ноги первый снег.

Однажды в старом немецком кабаке, заброшенном волею судеб в глухой угол компьютерной сети, Федор оказался за одним столиком со Старым. Тот казался чем-то удрученным, вздыхал и покачивал головой, роняя слюни в кружку с крепким баварским.

— Теперь-то чего? — спросил Федор. — Еще какую-нибудь пакость припомнил?

— Понимаешь, до меня только что дошло — не следовало мне допускать Распятия.

— Это еще почему? — подивился собеседник, осторожно сдвигая ногу под столом в сторону от раскинувшегося там вольготно хвоста.

— Тем самым я позволил Ему искупить грехи людей и в результате выпустил из моей власти всех грешников. И кем я стал после этого?

Федор крякнул, за много лет так и не сумев привыкнуть к причудливым поворотам мысли Старого. Захотелось наступить ему на хвост и посмотреть, что из этого получится.

— Но как же ты все-таки допустил? Ты, не самый глупый из… из…

Искуситель смущенно хмыкнул, потупившись.

— Да уж больно искушение было велико.

…Я не дал дослушать Федору, извлек из-за столика. Чтобы рассказать вот о чем…

Исчезающее тысячелетие, конец света, Нострадамус, провидцы и предсказатели, солнечное затмение, друиды, шаманы и вампиры, мор и глад… Понимаешь? Внезапно и остро захотелось в средневековую Европу. К истокам ныне происходящего — поближе. Но сам я не могу. Дела, семья…

Федор вызвался сразу же, без колебаний. Он, мой герой, вообще человек решительный. Чем сильно отличается от меня. И многим другим отличается. Он здоров, умен, образован. Не ленив. Куда мне до него. За что и люблю.