Чтение онлайн

— Онъ узжалъ куда нибудь на дняхъ?

— Да онъ и дома то, почитай, не бываетъ, сударь. Завернетъ иногда, переоднется и опять его нтъ день, два, недлю. Какъ вотъ пріхали изъ полка въ отпускъ, такъ все и живетъ.

— Можно мн взглянуть на его комнаты, любезный?

— Почему же не взглянуть? Пожалуйте. Хоромы у насъ не ахти какія, сударь, по холостому живемъ.

Лук Осиповичу захотлось взглянуть на комнаты Черемисова, чтобы найти какую нибудь улику, какое нибудь доказательство, — носовой платокъ Катерины Андреевны, принадлежность туалета, вещицу какую нибудь. Если пропавшая жена была здсь, то очень вроятно найти какой пибудь слдъ. Увы, ничего подобнаго не было. Три комнаты, занимаемыя гусаромъ, представляли изъ себя не то казарму, не то покинутое какимъ нибудь лихимъ малымъ жилище. Тамъ и сямъ стояли раскрытые ломберные столы со слдами мла на сукн, всюду валялись порожнія бутылки, по угламъ стояли трубки съ длинными чубуками, сабли, нагайки, кивера, фуражки; въ зал стояло на козлахъ сдло, другое сдло валялось на диван въ гостинной; пепелъ изъ трубокъ былъ на столахъ, и на окнахъ, и на полу. Въ спальной, съ широкою кроватью, покрытой персидскимъ ковромъ, были разбросаны по стульямъ венгерки, доломаны, чикчиры, ташки, блье, на стн висло оружіе; въ прочихъ комнатахъ стны были голы, и только чернли на нихъ ямки отъ пуль: жилецъ, вроятно, упражнялся отъ нечего длать стрльбою въ цль изъ пистолета. Никакихъ «слдовъ» Лука Осиповичъ не нашелъ. Что оставалось ему длать? Онъ халъ сюда съ твердымъ намреніемъ сейчасъ, сію же минуту вызвать Черемисова на дуэль, но теперь это намреніе казалось ему страннымъ, нецлесообразнымъ. За что онъ подставитъ лобъ подъ пулю своего обидчика? Для того разв, чтобы тотъ убилъ его и безпрепятственно владлъ его женою? Нтъ, онъ сперва узнаетъ: силой увезъ Катерину Андреевну Черемисовъ или по ея согласію? Если она убжала съ гусаромъ, такъ онъ ее убьетъ, да, ее, — змю, согртую на груди, а потомъ ужъ сведетъ счеты и съ нимъ, съ обидчикомъ, а если онъ увезъ ее силой, укралъ, разбоемъ отнялъ, такъ онъ недостоинъ того, чтобы съ нимъ стрляться дворянину и офицеру. Разбойника надо или просто убить, какъ бшеную собаку, или предать въ руки правосудія и отнять у него его жертву, спасти ее.

— Не могла моя Катенька убжать, не могла, — вслухъ подумалъ Лука Осиповичъ.

— Какъ изволите говорить? — спросилъ парень.

Лука Осиповичъ не отвчалъ ему, вышелъ на улицу, слъ въ извощичьи сани и веллъ везти себя къ коменданту. Тамъ найдетъ онъ защиту, тамъ скажутъ ему, что длать, тамъ помогутъ отнять жену у похитителя. Забывъ, что онъ въ дорожномъ костюм, въ медвжьихъ сапогахъ, немытый, небритый, Лука Осиповичъ похалъ къ коменданту съ твердымъ намреніемъ добиться аудіенціи во что бы то ни стало. Прохавъ улицу, онъ увидлъ дущаго на пар съ отлетомъ Черемисова. Живописно драпируясь плащемъ, заломивъ на бекрень киверъ, халъ гусаръ, гордо посматривая на идущахъ мимо прохожихъ и улыбаясь хорошенькимъ женщинамъ.

— Стой, стой! — закричалъ своимъ зычнымъ голосомъ Лука Осиповичъ и на ходу выскочилъ изъ саней.

Черемисовъ замтилъ его, двинулъ бровями, подумалъ одну секунду и приказалъ кучеру, остановиться. Лука Осиповичъ подбжалъ къ нему и схватилъ могучею рукой возжи у кучера.

— Что сіе значитъ, государь мой? — гордо спросилъ Черемисовъ.

— Это значитъ то, что я убью тебя сію минуту!.. Ты укралъ мою жену?

Черемисовъ безпокойно оглянулся кругомъ. Народъ на панеляхъ остановился и съ удивленіемъ глядлъ на происходившее.

— Ты укралъ мою жену? — повторилъ Лука Осиповичъ, задыхаясь.

— Государь мой, добропорядочные люди не длаютъ такъ, какъ длаете вы, — отвтилъ Черемисовъ. — Пришлите ко мн секундатовъ, и я дамъ вамъ сатисфакцію…

— Какъ собаку убью я тебя безъ всякой сатисфакціи! — бшено крикнулъ Лука Осиповичъ. — Гд моя жена? Гд она?

Черемисовъ опять оглянулся кругомъ. Толпа уже двинулась съ панелей и окружила сани. Отъ сосдней будки бжалъ буточникъ, какой то офицеръ въ треугольной шляп съ плюмажемъ звалъ рукою идущихъ мимо солдатъ.

— Жена ваша ухала къ моему полку въ Польшу, — проговорилъ Черемисовъ. — Извольте отойти и ищете удовлетворенія, а это не боле, какъ пассажъ, который обоихъ насъ конфузитъ.

— Воръ ты, воръ, разбойникъ! — не помня себя, крикнулъ Лука Осиповичъ и бросился на Черемисова съ кулаками. Тотъ вскочилъ въ саняхъ, выхватилъ саблю и ударилъ ею Коровайцева по голов. Помщикъ вскрикнулъ, схватился за голову, зашатался и упалъ на снгъ, обливаясь кровью. Толпа ахнула, какъ одинъ человкъ, отшатнулась, потомъ глухо и громко зароптала и двинулась впередъ съ угрожающими криками и жестами. Сабля лихого гусара готова была уже засверкать въ воздух, но въ этотъ моментъ подоспли солдаты, прикладами оттснили толпу и кольцомъ окружили сани Черемисова и лежащаго на снгу Луку Осиповича. Черемисовъ вложилъ саблю въ ножны и выскочилъ изъ саней. Черезъ пять минутъ онъ былъ уже на гауптвахт, давая показаніе караульному офицеру, а съ раненымъ Коровайцевымъ возились докторъ и фельдшеръ. Ударъ сабли пробилъ мховую шапку и раскроилъ голову до лваго уха. Изъ зіяющей раны текла кровь, и Лука Осиповичъ былъ въ безсознательномъ положеніи, но дышалъ еще. Докторъ призналъ его рану опасной жизни и объявилъ, что надежды на выздоровленіе почти нтъ.

Мечта Ивана Анемподистовича Латухина сбылась. Надя сдлалась его невстой, невстой полноправною, свободною. Дней пять тому назадъ, Шушеринъ принесъ ему и торжественно вручилъ «вольную», совершонную въ палат гражданскаго суда, отъ гвардіи поручика Павла Борисовича Скосырева на имя крпостной его, Скосырева, двки Надежды Игнатьевной Грядиной. Въ ноги поклонился Иванъ Анемподистовичъ Шушерину, принимая эту бумагу, тотчасъ же заплатилъ ему условленную сумму денегъ и передъ образами побожился, что устроитъ и выведетъ въ люди его племянниковъ.

Запировали и загуляли вс въ дом Ивана Анемподистовича. Прислуг и прикащикамъ были выданы подарки, харчи во вс эти дни отпускались по-праздничному, стряпуха, съ приглашенною помощницей, съ утра до ночи пекла, варила и жарила, а Маша и созванныя гостить подруги ея шили невст приданое. Въ горницахъ Ивана Анемподистовича сидли, чинно бесдуя, старушки, родственницы и знакомыя его матери; въ свтелкахъ пли съ утра до ночи двушки, подруги невсты и Маши, а вечеромъ каждый день собирались гости, то на «сговоры», то на «помолвку», то просто на «двичьи вечера» невсты. Надя разцвла и еще больше похорошла. Стыдливо держась съ подругами при гостяхъ, она бросалась на шею желанному жениху, когда оставалась съ нимъ вдвоемъ, а то плакала, то смялась отъ радости.

— Милый ты мой, желанный, хорошій, да неужели вс горя наши кончились, и я свободная, вольная? — говорила она.

— Вольная, Надюша, какъ птичка вольная! — весело отвчалъ Иванъ Анемподистовичъ. — Вотъ она, бумага-то, въ ларц у меня лежитъ.

— Покажи мн ее, покажи, Ваня, я еще разокъ хочу взглянуть на нее.

— Гляди, Надюша. Вотъ она. Вотъ гербъ государственный, вотъ печать, номеръ, а вотъ подписи господъ начальниковъ и судей. Въ книги казенныя записана эта бумага, а книги прошнурованы, печатью скрплены.

— Голубчикъ, стою-ли я того, что ты за меня перенесъ, что денегъ переплатилъ? — спрашивала Надя, ласкаясь къ жениху.

— Ужели не стоишь? Кабы не стоила, не платилъ бы.

— Бдный ты мой! Другіе берутъ невстъ съ приданымъ, на возахъ за невстами то добра привозятъ, а ты безприданницу берешь, да еще и деньги за меня платишь!

— Приданое теб господинъ Скосыревъ дастъ…

— Твоими то деньгами?

— А, что толковать объ этомъ! Не приданое мн нужно, Надежда, а человкъ, другъ на всю жизнь, а ты ли мн не другъ? Не видалъ я краше тебя человка на свт, да и душа у тебя свтлая, сердце золотое. Охъ, ты, ласточка моя, голубка блая! Купилъ я тебя и ужь никому не отдамъ, попала изъ неволи въ неволю, изъ огня въ полымя. Увидишь, какой я есть человкъ!

Порой темная думка налетала на счастливаго жениха и туманила его свтлую радость, подумывалъ онъ о подлог, который они совершили, помщика обманули, но онъ гналъ эти думы и вспоминалъ успокоительныя рчи Шушерина.

— И не думай объ этомъ! — говорилъ Шушеринъ. — Благо дло сдлано, вольная выдана, а тамъ и думать нечего. Обвнчаешься — и длу конецъ. Надо теб было бы посл внца къ Павлу Борисовичу на поклонъ създить, съ визитаціей, какъ промежду господъ говорятъ, ну, да мы этого не сдлаемъ ужь, скажемъ, что молодая де захворала, а тамъ, сейчасъ же посл Пасхи, баринъ заграницу удетъ, да и забудетъ тебя съ твоей Надей. Благо, что тайну нашу знаютъ только люди близкіе, не выдадутъ, а какъ обвнчаешься, такъ и длу конецъ, не развнчаютъ, а обманъ Павелъ Борисовичъ проститъ, коли и узнаетъ. Да и не узнаетъ, вотъ что главное. Нешто ему до насъ! У него и самого зазноба теперь на ум, а въ мысляхъ — уголовщина.

Шушеринъ пріятельски повдалъ Латухину все, что длалось у Павла Борисовича. А длалось тамъ вотъ что: раненый Черемисовымъ помщикъ Коровайцевъ скончался и передъ смертью принесъ на гусара жалобу не за нанесеніе раны, которая была вызвана насиліемъ его, Коровайцева, и оскорбленіемъ офицерской чести, а за то, что гусаръ похитилъ у него жену, увезъ ее силою, укралъ. Не дождавшись ршенія на принесенную жалобу, Коровайцевъ умеръ, но дло пошло своимъ путемъ, и Черемисовъ былъ арестованъ, сидлъ на гауптвахт и отписывался на запросы и справки. Онъ и не подумалъ даже вмшивать въ дло Павла Борисовича, а отвчалъ, что жену дворянина Коровайцева увезъ самъ, полюбивъ ее, а о настоящемъ ея мстопребываніи ничего не знаетъ. Самъ Павелъ Борисовичъ увдомилъ тогда слдственную по этому длу коммиссію о томъ, что вдова убитаго Коровайцева находится у него, что въ похищеніи ея онъ принималъ дятельное участіе и что Катерина Андреевна Коровайцева желаетъ вступить съ нимъ въ бракъ. Получивъ это увдомленіе, коммиссія по длу о корнет Ахтырскаго гусарскаго полка Черемисов списалась съ палатой уголовнаго суда, и палата предала суду отставного гвардіи поручика Павла Борисовича Скосырева и вдову дворянина Коровайцева, — перваго за насиліе, учиненное надъ замужнею женщиной, а вторую — за побгъ отъ мужа. Вмшалась консисторія, и дло заварилось и затянулось на долгіе года, какъ водилось тогда; цлыя стопы, цлые воза бумаги должны быть исписанными по этому длу.