Чтение онлайн

— Гляди, что «охотникомъ» его ставитъ за старшаго племянника, который въ купеческой контор служитъ, — говорили дворовые.

— А баринъ то нешто отпуститъ Порфишку! — возражали другіе.

— Шушеринъ обойдетъ барина, какъ ему надо, особливо когда Порфиша запилъ да забаловалъ. На кой онъ шутъ барину такой то? Одно дло — подъ красную шапку.

А Порфирій посмивался только и продолжалъ гулять. Въ расшитомъ шелками романовскомъ полушубк, въ красной рубах и плисовыхъ шароварахъ, заломивъ шапку на затылокъ, съ череповскою гармоникой ходилъ онъ изъ трактира въ трактиръ, изъ погребка въ погребокъ и кутилъ. Являясь домой пьянымъ, онъ буянилъ, дрался и грубилъ Шушерину. За одну десятую такихъ поступковъ другого, будь это самый почетный членъ дворни, — Шушеринъ отодралъ бы до полусмерти и дома, и въ части, а Порфирія онъ только уговаривалъ да ласкалъ, да угощалъ настойками.

Какъ то разъ вечеркомъ Иванъ Анемподистовичъ, заперевъ лавку, возвращался домой съ гостинцами для невсты. Подходя къ дому, онъ увидалъ, что работникъ его отгонялъ отъ воротъ рослаго парня въ дубленомъ полушубк съ гармоникой въ рукахъ. Парень былъ пьянъ, кричалъ, размахивалъ руками и лзъ въ калитку, отталкивая работника.

— Это что такое? — спросилъ Иванъ Анемподистовичъ, подходя. — Что это за человкъ?

— Да вотъ лзетъ до твоей милости, — отвчалъ работникъ. — Сказываетъ, что дворовый-де человкъ помщика Скосырева и хочетъ поздравить тебя съ запорученною невстой.

Иванъ Анемподистовичъ окинулъ парня взглядомъ и узналъ въ немъ камердинера Павла Борисовича Порфирія.

— Я, голубчикъ, пожертвовалъ на всю дворню двадцать пять рублей, чтобы поздравить меня и Надежду Игнатьевну, — кротко отвтилъ Иванъ Анемподистовичъ, — ну, да ладно, поздравь ты само собой, вотъ теб полтина.

Порфирій подкинулъ на ладони пожалованный купцомъ полтинникъ.

— Это ты мн на водку, купецъ, жалуешь? Спасибо, а только мн твоего полтинника не надо, свои есть, желательно, чтобы меня Надя твоя изъ своихъ рукъ поподчивала, угостила, какъ есть она такая же холопка господина моего, какъ и я.

Иванъ Анемподистовичъ нахмурился.

— Тутъ нтъ никакой Нади, — сурово отвтилъ онъ. — Тутъ есть «вольная» Надежда Игнатьевна, моя невста, будущая купчиха и теб тутъ длать нечего. Ступай себ съ Богомъ, проспись!

— Ой-ли?

Порфирій подперъ бока руками и нагло засмялся.

— А ежели я не пойду?

— А не пойдешь, такъ я велю молодцамъ шею теб намять и въ часть отправить, а въ части теб баня будетъ, хоть сегодня и не суббота.

— Это мн то? Ну, а ежели баня то будетъ не мн, а Надьк?

Иванъ Анемподистовичъ вспыхнулъ.

— Прочь, холуй! — крикрулъ онъ. — Кнутьями велю отодрать, коли не сгинешь съ глазъ въ ту же минуту!

— Потише, купецъ, не пыли!

Порфирій наклонился къ самому уху Ивана Анемподистовича и, понизивъ голосъ, проговорилъ:

— Обманомъ невсту то купилъ, знаю вдь я. Барину показали не ее, не ее, стало быть, онъ и на волю отпускалъ, подлогъ вы съ Ефимкой сдлали!

Иванъ Анемподистовичъ поблднлъ.

— Ага, пересыпало лицо то снгомъ! — продолжалъ Порфирій. — Хочешь, сейчасъ я заявлю объ этомъ? Уголовщина вдь это, купецъ, и тебя, и Шушерина и Надю въ мшокъ за это каменный!.. Хе, хе, хе… А ты не фордыбачь, будь ласковъ. Ты угости меня, попотчуй, пусть и Надя угоститъ. Когда она при генеральш Прасковь Васильевн состояла, я зналъ ее, не плоше тебя влюбимшись былъ и даже хотлъ у барина въ жены ее просить…

— Войди во дворъ, — дрогнувшимъ гОЛОСОМЪ перебилъ пьяную рчь Иванъ Анемподистовичъ. — Что ты городишь такое? Какой подлогъ?.. Выпущена Надя на волю господиномъ, у меня бумага есть…

— Есть, да не на ту выправлена. Какъ показывали барину Надю, такъ подмнили ее. Одинъ въ дворн то нашей знаю я ее, одинъ и могъ бы барину глаза открыть, да Шушериаъ упросилъ, посулами склонилъ.

Порфирій махнулъ рукою.

— Не исполнилъ онъ, проклятый, посуловъ своихъ, не отдали мн Лизу мою, сгубили!.. Ну, да ты, купецъ, тутъ не виноватъ, я на тебя зла не имю, а только ты угости меня, попотчуй, желаю я твоимъ гостемъ быть…

— Пойдемъ, — торопливо отвтилъ Иванъ Анемподистовичъ и повелъ незваннаго гостя въ горницы.

Снова забило сердце молодого купца тревогу, снова облилось оно кровью… Еще новый свидтель обмана, подлога, еще новая бда!.. Пьяный холуй этотъ будетъ теперь таскаться сюда, будетъ буянить, требовать почестей, грозить… Скорй, скорй надо обвнчаться, да и пойти къ барину съ повинной, разсказать ему все; онъ извинитъ невольный подлогъ, особенно теперь, когда онъ самъ любитъ и счастливъ любовью…

Въ ненастный февральскій вечеръ къ постоялому двору, расположенному верстахъ въ двадцати отъ города Рузы, подходили три человка. Въ поляхъ завывала мятель, съ темнаго облачнаго неба валилъ снгъ густыми хлопьями, сердитый втеръ крутилъ его въ воздух и словно злился на кого-то, яростными порывами налетая на ветхія постройки постоялаго двора, на лохматыхъ лошаденокъ, стоящихъ подъ навсомъ двора, и на подходящихъ путниковъ.

Двое изъ этихъ путниковъ были одты въ рваные полушубки и въ лапти; на головахъ у нихъ были мховыя шапки. Третій путникъ, невысокаго роста, коренастый мужчина лтъ тридцати, былъ одтъ въ однобортный казакинъ изъ толстаго сраго сукна, подпоясанный ремнемъ съ бляхами и въ валеные сапоги. Кудластую голову его покрывала барашковая шапка съ краснымъ верхомъ. Этотъ, очевидно, былъ дворовымъ, какимъ-нибудь псаремъ или дозжачимъ. Ни у него, ни у его товарищей не было за плечами котомокъ или мшковъ; шли они, значитъ, налегк, не изъ далека, а между тмъ вс они очень устали и едва тащились по снжной дорог, опираясь на толстыя, суковатыя палки, выдернутыя изъ какой-нибудь изгороди.

— Надо зайти на постоялый, братцы, — сказалъ дворовый товарищамъ. — Силушки больше нтъ, ноги отказываются, да и жрать хочется.

— Прямо издыхать надо, ежели не отдохнуть да не перекусить, — отвтилъ одинъ изъ лапотниковъ. — А какъ ты зайдешь?

— А что?

— А то, что люди то мы, Ефимушка, темные, бглые люди.

— Написано, что ли, у насъ на лбу, что мы бглые? Скажемъ, что домой де идемъ, вотъ и вся недолга.

— А ежели изъ Москвы то дано знать, что мы убжали изъ кутузки?

— Тамъ дано знать исправнику, а не Акимычу дворнику, а откуда тутъ исправникъ возьмется въ такую погоду? Зайдемъ, поспимъ до разсвта, отогремся, а можетъ Акимычъ то и покормитъ. Хорошо бы теперича щецъ похлебать горяченькихъ, зелена вина стаканчикъ хватить!

— Ишь, губу то теб разъло! Хоть бы хлбушка пожевать, и то хорошо, да глядишь и ночевать то Акимычъ не пуститъ безъ пятака, а у насъ хоть бы полушка.

— Попытаемся; авось, благодтеля барина покойнаго вспомнимши, Акимычъ пригретъ насъ, накормитъ.

Вс трое пріободрились, почуявъ тепло постоялаго двора, и пошли ходко. Постучавшись у воротъ и назвавшись прохожими, путники вошли черезъ крытый дворъ въ избу. На широкихъ палатяхъ спали извощики, везущіе въ Москву кладь, только-что поужинавшіе; на жаркой печи тоже спали какіе то прозжіе: за столомъ, при свт самодльной сальной свчи въ желзномъ подсвчник, три мужика ли кашу, запивая квасомъ. Въ изб было жарко, пахло щами и дымомъ. Хозяинъ постоялаго двора, толстый рыжебородый мужикъ, недружелюбно встртилъ путниковъ.