Курдские сказки, легенды и предания
Шрифт:
Я тут же дал свое согласие. Они и превратили меня в голубя, и мы полетели. Опустились мы на острове среди семи морей. Привели они меня во дворец к падишаху. Падишах обратился ко мне: „Мулла, тебе известно, что моя младшая дочь любит тебя, ты согласен жениться на ней?"
Она была такой красавицей, что я, конечно, ответил согласием. „Но смотри, мулла, ― предупреждает он меня, ― ты женишься на моей дочери с таким условием: никогда не вздыхай при воспоминании о родине; если ты хоть раз вздохнешь, твоя жена тут же превратится в голубя и улетит, а ты окажешься снова у себя дома".
Я согласился. Сыграли свадьбу. Прошло года два, родились у нас сын и дочь. Жил я, как падишах. Но однажды, гуляя по саду, я вспомнил свою родину, родных, огляделся вокруг ― никого, я вздохнул со словами: „Ах, увидеть бы мне сейчас родных хоть одним глазом". Не успел я так сказать, откуда ни возьмись, появились передо мной сестры моей жены и спросили: „Почему ты вздыхал?" Повели они мени и падишаху. То же самое спросил у меня падишах. „Будь в здравии, падишах, ― ответил я, ― ошибся я, прости". Жена заплакала, стала просить отца, чтоб он простил меня. „Ради твоей жены, ― сказал он мае, ― на этот раз я прощаю тебя, иди. Но, раб божий, чего тебе еще не хватает, отчего ты тоскуешь и вздыхаешь?" Я ничего не ответил.
Прошло еще года три, вновь вспомнил я своих родителей и сам даже не почувствовал, как вздохнул. Тут же меня схватили и повели к падишаху. Он велел: „Отправьте его туда, откуда взяли." Переодели меня в старую одежду, завязали глаза. Потом я превратился в голубя и полетел. Со мной полетели и моя жена с сестрами. Опустились мы все на минарете, на моем прежнем месте, я остался, а сестры улетели. До сих пор я слышу плач моих детей при расставании.
Каждое утро, когда я поднимаюсь на минарет молиться, я радуюсь, потому что наверху меня ждут жена и дети, и уже двадцать лет я каждый день надеюсь, что они на этот раз возьмут меня с собой. После окончания молитвы они улетают, а я со слезами спускаюсь вниз. Вот и весь мой рассказ. А теперь иди и расскажи о моем горе тому, кто тебя послал сюда».
Попрощался Мирза Махмуд с муллой, вернулся к Дунья-Гузаль и все ей рассказал. Девушка сказала ему:
— Теперь я согласна выйти за тебя аамуж.
Мирза Махмуд ответил:
— Дунья-Гузаль, ведь я сын такого-то падишаха. Давно я не видел своих родителей и брата. Давай поедем, посмотрим, как они поживают. Да и свадьбу отпразднуем в отцовском доме.
Она согласилась.
Мирза Махмуд взял свой чудесный светильник, испросил разрешение у отца Дунья-Гузаль и увез ее в свою страну. Они достигли своих желаний, достигнуть бы и вам своих!
9. Сказка попугая
* Зап. в феврале 1976 г. от Черкесе Ашира (72 года) в Ереване.
На самой окраине города жил юноша. Не успел он жениться, как его призвали на военную службу на три месяца. Молодой муж задумался: «Если я уеду, жена останется совсем одна. Ведь никого рядом не будет. Нет у нас ни сына, ни дочери. Что она будет делать? Какая судьба меня ждет?»
И решил он: «Пойду-ка на базар и куплю что-нибудь, чем бы моя жена занималась до моего возвращения».
Пошел он на базар, огляделся, видит ― продают попугая.
― Сколько просишь? ― спросил новобранец продавца.
― Пять курушей 155 .
Купил юноша птицу, принес домой и сказал:
― Жена, из дома не выходи и в город не ходи. Разговаривай с попугаем. Три месяца незаметно пролетят.
Забрали юношу в солдаты. А жена его живет себе одна.
Прошло два с половиной месяца. Пятнадцать дней и ночей осталось до возвращения мужа.
155
Куруш ― серебряная монета весом 8,5 г, сотая часть турецкой лиры.
Однажды сын эмира арабов вышел на прогулку и увидел женщину такой красоты, что достойна она лишь взгляда бога. Ни есть, ни пить ― все глядеть на нее! Это и была жена солдата.
«Как же быть? Что предпринять? Может, какая старуха сумеет привести эту женщину ко мне», ― подумал сын эмира арабов и отправился к знакомой старухе.
— Салам, матушка! Помоги мне, на такой-то улице в одном доме живет женщина необыкновенной красоты. Если приведешь се ко мне, я дам тебе все, что пожелаешь.
— Э, сынок, ― отвечала старуха, ― отчего бы и не привести. Но я раздета, мне нечего надеть. Купи мне хорошую одежду, кондара 156 , янтарный кальян да мушский табак 157 . Я наполню свой кисет и, может, тогда понравлюсь ей. Потом с радостью приведу ее к тебе, а иначе ничего не выйдет.
Повел сын эмира старуху на базар, купил ей все, что нужно.
— Теперь иди, ― отправил он ее.
Старуха направилась к дому женщины.
156
Кондара ― вид женской обуви, которую носили знатные жепщины.
157
Мушский табак ― табак, выращенный в Мушской долине, отличающийся особым ароматом и крепостью.
— Добрый вечер, племянница 158 ! ― поздоровалась она.
— Добро пожаловать, матушка!
— Ты узнаешь меня?
— Я тебя не знаю, ― отвечала солдатка.
— Клянусь богом, я твоя тетя, сестра отца твоего мужа. Я женю своего сына, пришла за тобой. Собирайся, красавица.
А сына эмира арабов она заранее предупредила, чтобы он нанял музыкантов и чтобы из его дома была слышна музыка.
— Хорошо, ― сказала солдатка, ― тетя моего мужа ― это и моя тетя. Сейчас я соберусь.
158
В ориг.: киза бре ― «дочь брата».
Встала она, переоделась, а птица следит за ней. И только та собралась уходить, как попугай окликает ее:
— Ханум!
— Да, я тебя слушаю.
— Ты уходишь?
— Да.
— Подожди, я тебе расскажу одну притчу, послушай, а потом пойдешь.
— Хорошо, птичка моя, рассказывай.
«Когда-то у одного бедняги были дочь и сын. Жена его умерла, он привел в дом другую жену. А она и говорит:
— Мы не сможем прокормить твоих детей.
— Как это не сможем? ― удивился бедняк.
— Ты должен выгнать их из дому, иначе мы умрем с голоду, ― настаивала мачеха.
— Э, да ты совсем рехнулась, ведь они мои дети, как я их выгоню?
— Ну, коли так, ступай к мулле и узнай, почему ты их должен выгнать, ― не унималась жена.
Собрался бедняк к мулле, а жена раньше другим путем прибежала к нему:
— Я дам тебе много денег, мулла. Сейчас к тебе придет человек, ты ему скажи, что его дети ― жертвы пашни 159 , пусть он убьет их, тогда бог пошлет ему долю, а иначе быть ему год голодным. Так и скажи. Вот тебе деньги, я пошла.
159
По всей вероятности, здесь намек на древний языческий обычай приносить жертву первой борозде при весенней вспашке поля.