Чтение онлайн

"Наградил же Триединый характером, - думал я, шагая по затейливо выложенным садовым дорожкам и легонько касаясь стволов деревьев и цветов, поглаживая шершавую поверхность красиво расположенных разнокалиберных камней и с наслаждением вдыхая ароматы.
– Вроде бы и прост я как топор, ан нет: люблю, оказывается, часами бродить под яблонями, вдыхать ароматы дикого старого мёда, исходящие от груш, задевать головой ветви персиков и выпутываться из зарослей малины, и плевать, что паутина так и липнет к лицу, что мошки так и норовят залететь в рот, как в самую глубокую из всех пещер - это сад, это природа... О, Триединый, а как цветут вишни!.. Великий Космос, не будь я из вредности реалистом во всех вопросах бытия, сказал бы, что это перья ангелов украшают их ветви и играют переливами цвета под лучами солнца...".

Ещё на несколько мгновений задержавшись в саду, я вдруг понял, что если простою тут ещё несколько призрачных минут или секунд, то уже никогда не захочу и не смогу уйти, душа моя растворится среди ароматов цветов и деревьев, а тело покроется снегом грядущей зимы, застынет, превратится в лёд, а по весне истает под лучами солнца, и средь капели, под перезвон подснежников и хруст ломающегося льда на речках, я унесусь на небо к пращурам и праотцам, которые будут строго и справедливо судить меня по небесным законам, дабы вынести вердикт: достоин я перерождения или судьбой обречён на новый урок...

Я быстрым шагом покинул сад, прошёл по нейтральной "приёмной" территории, пересёк её и вышел за ворота, где помахал водителю машины, показывая, что вот он я, а не абы кто другой, иду и машу ему рукой. Было, конечно, дикое желание покуражиться, незаметно подкрасться к машине, незаметно выкрасть нужный документ и тихо убраться, заодно вытащив из-за пазухи водителя штурм-пистолет, а с пояса - "конвертер", а потом гордо всё это ему предъявить, чтобы видел, какие асы на фирме работают, но... Вздохнув, я подавил в себе это воистину детское желание и, специально погромче топая и шаркая, подошёл к машине и заглянул в приоткрывшееся окошечко.

– Витя, привет, - приветливо поздоровался я с усатой озабоченной всеми проблемами на свете, а оттого хмурой физиономией, - меня Старик послал документ один забрать. Пустишь?

Цербер по имени Витя недоверчиво на меня покосился, повёл носом туда-сюда, будто принюхиваясь ко мне, кончики его усов воинственно поднялись, потом вдруг сразу опустились, и он кивнул, пропуская меня и давая возможность порыться в документах Старика.

– Вы там долго ещё?
– как-то безнадёжно и тоскливо спросил он.

– Откуда же мне знать, родной?
– удивился я, копаясь в бардачке и перебирая бумаги.
– А ты куда-то торопишься? Работа у тебя не бей лежачего, знай бублик крути, куда начальство укажет, а в остальное время от мух отплёвывайся.

– Больше всего утомляет именно безделье, - занудно ответил цербер как раз в тот момент, когда я, наконец, под грудой бумаг откопал вроде бы нужный документ, всмотрелся - да, похоже, действительно он. Ну и хвала звёздам!

– Знаешь, Вить, в мире есть такие удивительные и неповторимые вещи как книги, - сообщил я ему на ухо доверительным шёпотом.
– Как раскроешь одну, так сразу перед тобой уникальный мир открывается, который завораживает тебя с головой, затягивает, заставляет погружаться всё глубже и глубже, пока ты не достигаешь самого дна...
– я вдруг осёкся, потому что увидел, как глаза цербера от моих слов стали голубыми-голубыми, а лицо утратило жёсткие черты, расслабилось, как-то добрее стало, что ли, одухотворённей...

– В общем, почитаешь - сам узнаешь, - я похлопал его по плечу, высунулся из машины и закрыл дверцу.
– Только ты, Вить, фантастику не бери для начала. Не советую - сейчас фантастика изрядно опошлилась, ни грамма интеллекта, возвышенности, одухотворённости, одни голые фантазии и эмоции, разобраться в которых сможет и первоклассник. Ты лучше классику почитай, из того, что сохранилось, - вот, где сокровищница мысли и знаний.

Посмотрев в его обалдевшее лицо и затуманившиеся глаза, я вздохнул тихонько - с ещё одним "мыслителем" из "бочки сокровенной мудрости" я знанием священным поделился, хоть бы мне карму за это почистили, до блеска, так нет же на том свете ленивые сидят, ну да ничего, я туда попаду, я там всех строем ходить заставлю - развернулся и пошёл, от души надеясь, что хотя бы каких-то церберов в Академии ЦеЗИТек учат читать и писать - как-то неудобно им, беднягам, ставить крестик вместо подписи. Хотя умный цербер для меня - это то же самое, что качающий штангу очкарик-отличник.

Отойдя от машины на несколько метров, я развернул бумагу, пробежал её глазами и, убедившись на все сто процентов, что не ошибся, вприпрыжку побежал к дому, где уже успел, наверное, остыть мой настой, который мне так понравился. "Нейтральную" территорию и сад я пересёк за несколько секунд, ещё мгновение, и вот я уже на пороге дома, открываю, дверь, вхожу внутрь и иду прямиком в комнату для гостей. Где за время моего отсутствия ничего не изменилось, никто на мою чашку не покусился - убил бы!
– разве только что Грэй сидел уже в другом кресле, прежнее стояло, прислонившись к косяку, в паре метров от него, на роже у него удивлённо-испуганное выражение, а Капитошкин, насупившись, смотрит на него.

– Ну наконец-то, - ворчливо заметил Старик, когда я вошёл в комнату и протянул ему лист, - не прошло и полугода! Что ты там делал? С Виктором в ларст играл?

– Вы же знаете, Зизольдий Гурабанович, - возразил я, усаживаясь в кресло и пробуя настой - нет, не остыл, а я боялся и переживал, - мама запретила мне до конца жизни играть в азартные игры.

– И именно поэтому ты часть своей жизни провёл в "Лукулле", якшаясь неизвестно с кем?
– фыркнул Капитошкин, угодив плевком себе в чашку.

Я проигнорировал его замечание - между прочим, мог бы сейчас и не хаять меня, я же принёс эту бумажку, хотя мог честно забыть, за чем шёл...

– Я выслеживал там всякий системный сброд, - грозным заунывным загробным завывающим голосом мрачно и трагично произнёс я, потом скосил взгляд в сторону облокоченного о косяк кресла и спросил, кивая на него: - А что, собственно, произошло?

– У своего приятеля спроси, - отозвался старый птеродактиль.
– Чего он с утра сегодня такой хмурый? Альберт Станиславович даже не понял сразу, думал, что это стандартная реакция на визит к нему...

– Зизольдий Гурабанович, - виновато прогудел Грэй, сжимая своей гигантской волосатой лапищей кажущуюся в ней крохотной чашечку с настоем.

– Молчи уж, - отмахнулся Старик.

– Так что произошло?
– спросил я, повернувшись к Грэю.

– Комплекция у меня... м-м-м... неподходящая для мебели столь тонкой работы, - виновато проговорил Грэй, осторожно ставя чашку на стол.
– Поёрзал немного во время разговора и... вот и получилось.

– А-а...
– только и смог произнести я, стараясь не засмеяться.

– Тише, - шикнул вдруг Капитошкин, - Директор идёт.

Мы подобрались, вытянулись в креслах по струнке, в комнату неторопливым шагом вошёл Директор с подносом, на который сноровисто убрал все пустые чашки с настоем и отставил его на дальний стол, после чего уселся в кресло и вздохнул.

– Ага, - кивнул он, когда Капитошкин протянул ему бумагу с прогнозируемым списком и анализом заказов, - хорошо... Ах, даже так?.. Ого!.. О, а вот это не очень хорошо... А где же?.. Ах, да - вот оно...