Чтение онлайн

— Слушаюсь, Ваша светлость, — советник коротко кивнул, делая пометку на планшете.

— Иди.

Советник развернулся на каблуках и вышел, оставив Вергена одного в холодном, гудевшем металлическом кабинете.

Принц подошёл к визору, включил его. Картина города чётко предстала перед ним. Он смотрел на дворец, на его белые, казалось бы, неприступные башни.

Ещё смотрит на меня как на ничтожество, — пронеслась в его голове едкая, ядовитая мысль, вспоминая единственную короткую аудиенцию. — Сквозь ресницы, свысока, будто я пустое место. Что за дрянная, заносчивая принцесса! — Но именно это и подстегивало. Унизить её. Унизить их всех. Превратить их спесь в прах под сапогами его солдат. Брак был бы просто красивой, жестокой формальностью в этом процессе.

Он разжал кулаки. Политика требовала терпения. Но в его сердце, выкованном из амбиций и стальной дисциплины ОГД, уже горел огонь не просто завоевания, а личного триумфа. И принцесса Мария, сама того не ведая, стала олицетворением цели, которую он намерен был взять. Любой ценой.

Утро впилось в виски тупыми гвоздями. Я проснулся не от будильника, а от того, что язык прилип к нёбу, а голова раскалывалась на части, отдаваясь гулким эхом в такт чьему-то богатырскому храпу. Воздух в комнате был спёртым и густым, пахнущим перегаром, прокисшим пивом и чем-то сладковато-приторным — скорее всего, остатками вчерашних закусок.

С трудом отклеив веки, я увидел знакомый хаос. Громир спал на полу, свернувшись калачиком рядом с опрокинутым табуретом, его рыжая шевелюра сливалась с узором ковра. Зигги храпел на своей кровати, сдвинув очки на лоб, а на груди у него мирно лежал какой-то толстый учебник по магической герменевтике. Повсюду валялись пустые кружки, обглоданные кости и смятые обёртки.

Сдавленно выругавшись, я поднялся, ощущая, как комната слегка плывёт. Ноги сами понесли меня к кувшину с водой. Я налил полный стакан и выпил залпом, жадно, чувствуя, как прохлада с трудом пробивается сквозь сухость и горечь во рту. Потом ещё один. Мир начал потихоньку обретать чёткие контуры.

Именно тогда мой взгляд упал на стол. Среди общего бардака он выделялся неестественной чистотой — на нём не было ни крошек, ни пятен. А посередине, будто специально положенное так, чтобы его нельзя было не заметить, лежало письмо.

Не конверт. Плотный, желтоватый лист пергамента, сложенный втрое. Никакого адреса, никакой печати на внешней стороне. Просто лежало. Как будто его кто-то подбросил, пока мы были без сознания.

Настороженность, острая и холодная, мгновенно пронзила похмельный туман. Я осторожно, почти не дыша, подошёл и взял лист. Бумага была шероховатой, старой. Развернул.

Внутри не было приветствий, обращений, подписи. Только сухой, казённый текст, выведенный чётким, безличным почерком. Это была выписка. Протокол. Или копия такового.

Я читал. Перечитывал. Слова прыгали перед глазами, но их смысл вбивался в сознание с каждой секундой всё чётче, тяжелее, неумолимее.

Запечатывание… младенца…

Стихийная (ледяная) манифестация…

Баронесса Клавдия Дарквуд.

Я лихорадочно перевернул лист. На обороте — ничего. Ни следа отправителя. Ни намёка, кто мог это подбросить и зачем сейчас, спустя столько лет.

Комната с её вонью и храпом внезапно отдалилась, превратилась в нерезкий фон. В ушах зазвенело. Я медленно опустился на ближайший стул, не сводя глаз с роковых строк.

Что это значит? — пронеслось в голове, холодной и ясной волной, смывая последние остатки похмелья. — Значит… моя магия льда… она была у меня с рождения? И её… намеренно запечатали? Связали? Чтобы я рос «пустышкой»? Чтобы не угрожал… «безопасности рода»?

И главный вопрос, выстреливший в самое сердце, заставивший сжаться лёгкие:

Кто такая, чёрт возьми, Клавдия Дарквуд?!

Это имя я слышал впервые. Оно не значилось в родовых древах, которые я мельком видел. Не упоминалось в редких, полных холодной вежливости письмах от «родителей». Баронесса. Клавдия. Иллеин. Дарквуд.

Женщина, которая решила. Которая подписала согласие. На эксперимент. Над собственным… Племянником? Кем я ей прихожусь?

В груди что-то оборвалось и застыло, превратившись в ком ледяной ярости и отчаяния. Я сидел, сжимая в руках тот самый документ, который перечёркивал всю мою прежнюю жизнь, всё, что я думал о себе, о своей прошлой роли в этом мире. И понимал одно: похмелье закончилось. Начиналось что-то другое. Что-то гораздо более тёмное и опасное.

Столовую академии в это воскресное утро освещал тусклый, будто тоже похмельный, свет. Людей было мало — пара групп сонных студентов в углах, несколько преподавателей, уткнувшихся в газеты за кофе. Я шёл, волоча ноги, ощущая каждым нервом вчерашний разгул и тяжёлый груз того пергамента, что сейчас жёг карман моих брюк. Голова гудела, во рту был вкус пепла и горечи.

Я мрачно наложил себе тарелку яичницы с подозрительно вялыми сосисками и плюхнулся за свободный стол у окна, спиной к стене. Ел механически, почти не чувствуя вкуса, уставившись в свою тарелку как в пропасть.

Тень упала на стол. Я медленно поднял взгляд. Напротив, держа поднос с изысканным омлетом и свежей выпечкой, стоял Греб. Его лицо, обычно выражающее снисходительное любопытство, сейчас было искажено язвительной усмешкой.

— Свободно? — спросил он, не дожидаясь ответа. — Ах, да. Разумеется, свободно. Кто захочет сидеть рядом с тобой в таком виде?

Я лениво, через силу, перевёл на него взгляд, полный немого вопроса «зачем?», и снова принялся есть.

Греб аккуратно поставил поднос и уселся, не спуская с меня внимательного, изучающего взгляда, будто разглядывал странное, но уже не опасное насекомое.

— Знаешь, зачем я подошёл? И сел к такому… жалкому экземпляру?

— Чтобы испортить мне завтрак, — пробурчал я, не отрываясь от тарелки. — Получается.

— Тц-ц, — он покачал головой с видом огорчённого ментора. — Тебе стоило бы быть повежливее. Я, как ни странно, хочу сказать тебе спасибо. За ту… помощь с принцессой. Когда ты её, хм, отвлёк.

Я остановил вилку на полпути ко рту.

— Не стоит.

— Нет, я настаиваю. — Греб отломил кусочек круассана. — Хотя, конечно, в этом есть и твоя вина. Знай ты своё место с самого начала — ну, понимаешь, место тихого, никому не интересного графа — может, и принцесса не разозлилась бы тогда так на всех нас.