Чтение онлайн

Однажды в Риме он сел в поезд на Кастелли, но вышел на первой же станции и бросился обратно в Рим. Несколько раз он ездил также в Неаполь… Но повсюду, куда бы он ни приезжал, Давиде отчетливо ощущал, что как в Риме, так и в любом другом месте у него не было ни одного друга. Ему не оставалось ничего другого, как залезать, словно в нору, в комнатенку, которую он снимал в районе Портуенсе, где его ждала, по крайней мере, знакомая кровать, и он бросал на нее свое тело.

Однако, если подумать, не все его беспорядочные поездки были пустой тратой времени. Определенную пользу он из них извлек, и она скрашивала теперь его одиночество. Давиде вполне серьезно рассматривал этот факт как обретение дружбы, хотя и не людской, а искусственной и даже, как ему казалось, омерзительной.

Все началось несколько месяцев тому назад, во время одной из его поездок в Неаполь. Поздно вечером Давиде внезапно заявился домой к одному докторишке, только что получившему диплом. Давиде знал его еще студентом, с той поры, когда они с Нино появлялись в Неаполе, переходя линию фронта. «Петр!» — воскликнул молодой врач (он знал его под этим именем). Прежде чем Давиде заговорил, он почувствовал, что тот пришел просить о помощи. Потом он вспоминал, что, взглянув в лицо, он сразу же понял, что перед ним — потенциальный самоубийца. Во ввалившихся миндалевидных глазах Давиде, циничных и в то же время робких, застыла тьма, мускулы тела и лица дрожали под напором необузданной энергии, которая находила выход не иначе, чем через боль. Едва войдя, не поздоровавшись с хозяином (которого он не видел около двух лет), грубо, как вооруженный грабитель, ворвавшийся в дом, Давиде заявил, что ему нужно какое-нибудь лекарство, сильное, с мгновенным эффектом, иначе он сойдет с ума. Давиде сказал еще, что не в силах больше терпеть, что не спит уже несколько ночей, что ему повсюду мерещатся языки пламени. Ему нужно было холодное-холодноелекарство, чтобы не думать, потому что он устал думать… Чтобы мысли отступились от него… чтобы жизнь отступилась от него! Выкрикивая все это, он бросился на диван лицом к стене и стал бить по ней кулаком, так что хрустнули суставы. Он рыдал, вернее, рыдания рождались у него в груди, сотрясая тело изнутри, но не могли вырваться наружу. С его губ слетал лишь глухой тяжелый хрип. Помещение, в котором они находились, было не врачебным кабинетом, а всего лишь квартирой, небольшой холостяцкой квартирой (ее хозяин жил тут еще в студенческие годы). На стенах, прикрепленные кнопками, висели вырезанные из газет юмористические картинки. Давиде, выкрикивая ругательства, принялся срывать их. Хозяин квартиры, который всегда уважал Давиде и восхищался его партизанскими подвигами, пытался успокоить гостя. В его домашней аптечке было мало лекарств, но в сумке лежала ампула пантопона, принесенная из больницы, где он работал. Он сделал Давиде укол, и тот начал сразу же успокаиваться, как голодный ребенок, сосущий материнскую грудь. Расслабившись, он тихо произнес: «Хорошо… Освежает» и в знак благодарности улыбнулся врачу, а глаза его, подернутые лучезарной дымкой, уже закрывались. «Извини за беспокойство, прости», — повторял он. Хозяин, видя, что гость засыпает, помог ему лечь на кровать в соседней комнате. Давиде проспал беспробудно всю ночь, почти десять часов кряду. Утром он проснулся спокойным и серьезным. Умывшись, причесавшись и даже побрившись, он спросил о лекарстве, и врач честно сказал ему, что он сделал укол пантопона, лекарства на основе морфия. «Морфий… наркотик», — задумчиво произнес Давиде и добавил, нахмурившись: «Значит, гадость». «Да, обычно к нему не следует прибегать, однако в некоторых исключительных случаях он рекомендован», — серьезно, с профессиональной педантичностью сказал врач. У Давиде было виноватое выражение лица, как у подростка, совершившего неблаговидный поступок. Он продолжал, потихоньку ударяя кулаком о кулак; на суставах были видны следы ушибов: «Слышишь, не говори никому, что ты влил в меня эту гадость», — пробормотал он и вышел.

С детства Давиде испытывал отвращение и презрение к наркотикам. В семье Сегре из поколения в поколение рассказывали о некой тетушке Тильдине, умершей, как говорили, от злоупотребления хлоралом. Она была не замужем, в момент смерти ей было лет пятьдесят. В семейном альбоме имелась ее фотография примерно тех времен, на которой была изображена хилая, скрюченная женщина, почти лысая. Немногие оставшиеся волосы были прибраны черной лентой с мелкими бусинками. На ней был узкий жакет в полоску, а на плечах — меховой палантин. Для Давиде-подростка эта старуха с тонкими губами, острым носом, грустными выпуклыми глазами, немного экзальтированными, как у всех старых дев, являлась воплощением уродства и убожества буржуазии. Наркотики, связанные для него с именем тетушки Тильдины, казались ему пороком, свойственным деградировавшей буржуазии, ищущей спасения от чувства вины и скуки. Если бутылка была отдушиной простолюдинов, естественной и мужественной, то наркотики — извращенным способом ухода от действительности, годным лишь для старых дев. Стыд, который Давиде испытал в Неаполе при том первом и почти невольном контакте с наркотиками, продолжал мучить его с еще большей силой при каждом новом сознательном рецидиве. Стыд этот давал ему силы до некоторого времени сопротивляться желанию и не попасть в полную зависимость от волшебного лекарства. Были, однако, периоды, когда избыток странной энергии, которая разрывала его изнутри, причиняя нестерпимую боль, приводил Давиде в состояние непереносимой тоски и ужаса. Тогда его сопротивлению приходил конец. В такие тяжелые минуты наркотик рисовался ему единственным выходом из страшного туннеля на простор.

В течение этих месяцев Давиде жил на ренту (осуждая себя за излишнее, как он считал, богатство). Во время последнего пребывания в Мантуе он дал оставшемуся в живых дяде генеральную доверенность на продажу наследства, состоявшего, впрочем, лишь из той пятикомнатной квартиры, где он с рождения жил с родителями. В счет этих денег дядя присылал ему почтовый перевод в конце каждого месяца.

Это была сумма мизерная, но достаточная для его бесхитростной цыганской жизни. У него больше не было женщины, если не считать тех жалких проституток, которых он подбирал иногда во время ночных вылазок и пользовался ими тут же, в каких-нибудь развалинах или под мостом, не взглянув им даже в лицо. Ему казалось, что в каждой из них он узнает свою Д. из Мантуи, которую тогдашние хозяева жизни использовали так же, как он теперь пользовался другими. Для Давиде это было равносильно сутенерству, он казался сам себе отвратительным не меньше проституток и прятал глаза. Он справлял эту физиологическую нужду со злой торопливостью, как будто совершал подлое дело, а затем щедро платил, оставаясь без гроша в кармане, даже на сигареты не хватало.

Иногда Давиде запивал, но реже, чем раньше. Ел он, если вспоминал о еде, в пиццерии, стоя, без тарелки и вилки. Таковыми были, не считая платы за комнату, его расходы, к которым теперь добавилось лекарство. Однако в ту пору наркотики в Италии не пользовались большим спросом, стоили недорого, и достать их можно было без труда.

В течение нескольких недель страх перед роковым привыканием, которое казалось ему полным бесчестьем, заставлял Давиде заменять пантопон другими препаратами, действие которых также было иным. Чаще всего он принимал свободно продающееся в аптеке снотворное средство, и не только на ночь, но и утром, и во второй половине дня, когда существование становилось для него невыносимым. С их помощью он быстро погружался в сон, и в таком состоянии мог пролежать на кровати целый день. Но когда он просыпался, ему казалось, что прошло всего лишь мгновение. Промежуток между этими двумя моментами равнялся нулю. Тяжесть времени, не поддающегося разрушению, ждала его на пороге комнаты, как огромный камень, который он должен был таскать за собой. Давиде взваливал его на плечи, пытался занять себя: уходил, приходил, бродил по мостам, заглядывал в кинозалы и в остерии, листал книги… Что ему было делать со своим телом?

В такие дни его единственным утешением было сознание, что оставалось последнее средство — лекарство, попробованное им в Неаполе. У Давиде оно всегда было в запасе. Никакое другое из испробованных им средств не давало ему, особенно вначале, такого облегчения: как будто чья-то рука гладила его — «ничего, ничего», — делая все вокруг невесомым и освобождая память от воспоминаний. Даже одиночество тогда казалось ему не страшным, случайным и временным: где-то жили удивительные люди, его будущие друзья, которые уже вышли ему навстречу… «Нечего торопиться, совершенно не стоит торопиться. Завтра выйду и встречу их».

От других лекарств, использованных в качестве альтернативы, Давиде постоянно возвращался к тому, первому, как очарованный любовник возвращается к предмету первой любви. Он называл такие дни «праздничными». Лекарства были его пищей, хоть и эфемерной. Эта искусственная химическая поддержка — как электрические лампочки в некоторых маленьких гостиницах: они горят ровно столько, чтобы подняться по лестнице на последний этаж. Но иногда случается, что свет гаснет на половине пути, и тогда человек оторопело останавливается в полной темноте.

Узеппе и Красавица в день встречи с Давиде наспех пообедали и тотчас же опять убежали на улицу, как обычно они делали в хорошую погоду. Стоял теплый майский день, когда Рим кажется сотканным из воздуха, и весь город с его террасами, окнами, балконами встает разукрашенным, как по праздникам. В такую погоду, пользуясь длинным световым днем, наша парочка обычно направлялась к Вьяле Остиенсе, а оттуда — в известное нам замечательное место, открытое ею недавно — лесной шатер на берегу реки. Но на этот раз Красавица потянула в противоположную сторону, к мосту Субличо, и Узеппе сразу понял, что она, поймав Давиде на слове, бежала по его следам, на встречу с ним. По правде сказать, самого Узеппе не ввели в заблуждение слова Давиде, сказанные, по-видимому, просто так, вместо «до свидания», с видимым желанием избавиться от них. Теперь неизвестность тревожила и беспокоила Узеппе. Но, поскольку Красавица с довольным и решительным видом тянула его за поводок, он шел за ней на предполагаемую встречу, не сопротивляясь, и даже с надеждой. Он не знал, где живет Давиде, но Красавица знала, так как бывала у него с Нино. Ожидание близкой встречи заставляло ее бежать быстрее. Тут нужно отметить, что если люди часто относились к Давиде без симпатии из-за его резких манер, то животные и дети его любили. Может, от него исходил какой-то особый запах, приятный малышам, кошкам, собакам и им подобным? Некоторые девушки, проведя с ним ночь, говорили, что от его волосатой груди пахнет травой.

Выйдя на площадь Порта Портезе, Красавица задрала голову к окнам тюрьмы Габелли и залаяла: она вспомнила о Поджореале, где содержался ее первый Антонио. Потом, опустив хвост и уши, она взяла вправо, потому что слева поднимались стены городского приемника для бродячих собак, откуда доносился отдаленный лай. Узеппе, однако, она ни о чем не сказала.

Вот и остерия, из которой все так же доносились звуки радио, и бараки, и пустырь с грудами мусора и отбросов. В это время дня людей тут не было, но многочисленные собаки рылись в отходах или дремали, растянувшись в пыли. Красавица, несмотря на желание поскорее увидеть Давиде, задержалась, обмениваясь с сородичами обычными приветствиями. Одна из собак была маленькой и хромой, похожей на крошечную обезьянку, другая — большой и толстой, как теленок. Красавица, сама напоминающая белого медведя, узнавала в них родню и радостно и мирно приветствовала их. Только с одной собакой, плотной, но стройной, с пятнистой шерстью и торчащими вверх ушами, встреча не получилась сердечной: обе зарычали и оскалили зубы, готовые вцепиться друг в друга. «Красавица! Красавица!» — тревожно позвал Узеппе. К счастью, в этот момент из соседнего барака крикнули: «Волк! Волк!», и схватки удалось избежать.

Незнакомая собака послушно побежала к бараку, а Красавица, забыв об этой и обо всех других собаках, весело направилась к дому, который она сразу узнала, и поскреблась в дверь первого этажа, как к себе домой.

«Входите!» — донесся изнутри голос Давиде. Конечно, это был его голос, но неузнаваемый — приветливый, веселый и довольный. «Дверь заперта!» — крикнул в ответ Узеппе, дрожа от нетерпения. Давиде, даже не спросив, кто там, встал с кровати, на которой лежал в тот момент, и подошел к двери. Прежде чем открыть, он запихнул ногой под кровать пустую ампулу и клочок ваты с пятнышками крови на ней.

«Кто там? А, это ты!» — сказал он все тем же необычным голосом, ясным и спокойным, как будто в появлении Узеппе не было ничего странного. «Я как раз думал о тебе, — добавил он нежно, с нотками удивления в голосе. — Я не знал, что думаю о тебе, но теперь понял: я думал именно о тебе».

Давиде снова улегся на кровать, которую не убирал неизвестно с каких пор.

На полосатом матраце лежали лишь серая от грязи подушка в головах и такая же серая скомканная простыня — в ногах. Одеяло валялось на полу около кресла, сверху на него были брошены брюки и газеты. Майка тоже лежала на полу, чуть подальше, в другом углу комнаты.