La Storia. История. Скандал, который длится уже десять тысяч лет
Шрифт:
Поскольку каждую строчку Узеппе считал стихотворением, он отмечал их паузами, делая между ними вдох, а прочитав последнюю, глубоко вздохнул, перестал раскачиваться и побежал навстречу своим слушателям. Красавица приветствовала его радостным прыжком, а Давиде, который выслушал все очень серьезно и внимательно, произнес: «Все твои стихотворения говорят о Боге!»
Потом, запрокинув голову на подушку, он принялся старательно и задумчиво объяснять причину такого суждения: «Все твои стихотворения строятся вокруг слова „как“, а эти „как“, собранные вместе, означают: Бог. Единственного реального Бога можно распознать через сходство вещей между собой: на что ни посмотришь, на всем лежит общая печать. Так от одного предмета к другому вверх по лестнице можно добраться до одного-единственного. Для верующих мир представляется неким движением, где через согласованные между собой свидетельства достигается истина… А самыми истинными свидетелями являются, разумеется, не священники, а атеисты. Невозможно свидетельствовать ни через церковь, ни через метафизику. Бог, то есть природа…Для религиозного сознания любая мелочь, будь то червяк или соломинка, свидетельствует о Боге», — серьезно закончил Давиде.
Узеппе непринужденно сидел в кресле, из которого свешивались его худые ножки, обутые в сандалии, а Красавица, лежа между креслом и кроватью, довольно посматривала то на Узеппе, то на Давиде, который высказывал вслух свои размышления, как будто беседовал с какими-нибудь философами, а не с двумя неграмотными существами. Казалось, он забыл, кто из них троих — ученый студент, кто — несмышленый малыш и кто — собака…
Но вдруг его взгляд остановился на своей голой руке, где у слегка вспухшей вены виднелся небольшой сгусток крови, похожий на укус насекомого. Каждый раз, прибегая к наркотику, Давиде вкалывал его неизменно в одно и то же место на руке, как будто хотел сделать видимым знак своего падения. Однако наркотик, блуждающий в крови и убаюкивающий Давиде, заставил его тут же забыть об этом позорном клейме. Звук собственного голоса успокоил его, глаза Давиде прояснились, словно в их черной глубине отражалась чистая прохладная вода.
Улыбаясь, прикрывая лоб рукой, Давиде сказал: «Раньше, много лет назад, я тоже сочинял стихи — о политике и о любви. У меня еще не было никакой подружки, я еще не брился, но каждый день, встречая девушек, даже незнакомых, с пятью-шестью из них я готов был крутить любовь, все они казались мне красавицами, но стихи я посвящал только одной, несуществующей, по имени Амата: она жила лишь в моем воображении и была красивее всех. Я даже не представлял себе, как она выглядит. Я только хотел, чтобы она была невинной и предпочтительно — блондинкой… А в стихах о политике я обращался к разного рода историческим деятелям, настоящим, прошлым и будущим: к Бруту Первому и Второму, к царю, к Карлу Марксу. Некоторые из этих стихов, особенно из первых, постоянно приходят мне на ум чаще всего по моим праздничным дням… Это проба пера, стихи начинающего… Я вспомнил одно из них, озаглавленное „Товарищам“:
Революции, товарищи, учатся не по книгам философов, которым на пирах прислуживают рабы, и не профессоров, которые обсуждают за столом борьбу, в которой потеют другие. Великой революции учит воздух, которым дышат все. Ее воспевает море — наша общая кровь, в каждой капле которой отражается солнце! Так же человеческий глаз отражает весь свет мирозданья. Товарищи, люди всей земли! Читайте слово революции в моих-твоих-наших глазах, рожденных для света разума и звезд! Сказано: Человек — сознательный и свободный!»«Еще!» — потребовал Узеппе, когда стихотворение закончилось.
Давиде улыбнулся с довольным видом и сказал: «Теперь я прочитаю стихотворение о любви. По-моему, я написал его лет десять тому назад. Оно называется „Весна“:
Ты — как еще не раскрывшаяся примула, которая расцветает под первым мартовским солнцем. Раскройся, любимая моя! Пора! Я — Март! Я — Апрель! Я — Май! О луговая раковина, морская примула! Весна на пороге, и ты — моя…»«Еще», — снова потребовал Узеппе.
«Все, — сказал Давиде, засмеявшись, — стихотворение кончилось. Я их написал, может, пятьдесят, может, тысячу, но теперь моя память пуста…» Потом он добавил, нахмурив брови: «Попробую вспомнить еще одно, последнее из сочиненных. Я его даже не записал, я уже давно не записываю стихов. Я сочинил его в уме совсем недавно, и вспомнил о нем несколько дней тому назад, в свой праздничный день. Кажется, это было воскресенье, как сегодня. Я сказал „сочинил“, но это неточное выражение. Мне казалось, оно уже написано где-то особыми цветными знаками, а я лишь читаю его. Я даже не понимаю, о чем оно, скорей — ни о чем. Называется — „Светлые тени“».
Узеппе заерзал в кресле: так ему не терпелось услышать стихотворение; Красавица приподняла ухо. Давиде начал декламировать, бесстрастно и как бы рассеянно, словно строки стиха, то короткие, то длинные, доходили до его памяти с какого-то подвижного экрана, как и в первый раз, когда он их сочинял:
«А как я узн а ю его?» — спросил я. Мне ответили: «Его знак — Светлая тень». Еще можно встретить людей, несущих на себе этот знак, который излучает его тело, но одновременно и заключает его в себе, поэтому говорится «светлая», хоть и «тень». Чтобы понять это, недостаточно обычного чувства. Как объяснить смысл вещей? Правил не существует. Это можно сравнить с желанием, которое вызывает у влюбленных девушка строптивая, некрасивая, неряшливая, но окруженная ореолом неясных эротических грез. Может, это можно сравнить с благосклонностью племени, которое освящает своих особенных членов, тех, которых посещают сны. Но сравнения бесполезны. Возможно, знак этот можно увидеть, почувствовать, угадать. Кто-то ждет его, кто-то предвосхищает, кто-то отвергает, некоторым кажется, что они видят его в смертный час. Именно из-за этого знака на реке Иордан среди беспорядочной безумной толпы Креститель сказал одному человеку: «Это ты должен крестить меня, а просишь об обратном!» Тени, тени, тени светлые светлые св-ет-лые…«Еще!» — попросил Узеппе. «Еще, еще!» — передразнил Давиде, чувства которого начали притупляться. Он спросил с некоторым любопытством: «А ты их понимаешь, стихотворения эти?»
«Нет», — откровенно признался Узеппе.
«И тебе все равно нравится слушать?»
«Да!» — простодушно ответил малыш.
Давиде рассмеялся и заявил: «Хорошо, еще одно, последнее, но уже другого автора. Посмотрим… что-нибудь, похожее на твои, со словом „как“. Как… как… как», — произносил он, вспоминая. Голос его казался шутливым, но в нем проступали уже нотки усталости.
«Как… Вот, вспомнил! Стихотворение называется „Комедия“, и в нем говорится о Рае!»
Узеппе приготовился слушать, раскрыв рот. Он не думал, что можно писать стихи на эту тему!
Как под лучом, который явлен зренью В разрыве туч, порой цветочный луг Сиял моим глазам, укрытым тенью, Так толпы светов я увидел вдруг, Залитые лучами огневыми, Не видя, чем так озарен их круг. [31]«Еще!» — осмелился попросить Узеппе.
31
Данте Алигьери. Божественная комедия. Рай, песнь XXIII. Перевод М. Лозинского.
«Еще!»
Давиде от усталости широко зевнул… «Нет, хватит! — твердо заявил он, потом спросил, повернув голову к Узеппе. — А ты веришь в Рай?»
«В кого?»
«В Рай!»
«Я… не знаю».
«По мне что рай, что ад, — сказал вдруг Давиде. — Я хочу, чтобы Бога не было. Хочу чтобы тамничего не было, иначе мне будет больно. Все вызывает у меня боль, и здесь, и там:я сам и другие… Я хочу, чтобы меня больше не было».
32
Там же. Песнь XXX, перевод М. Лозинского.
«Ты что, болен?» — встревоженно спросил Узеппе. Действительно, бледность Давиде приобрела землистый оттенок, взгляд помутнел, как если бы у него начинался приступ какой-то болезни или, наоборот, он выходил из такого приступа.
«Нет, мне просто хочется спать… это нормально». Узеппе слез со стула и участливо смотрел на Давиде своими голубыми глазами, окаймленными с обеих сторон беспорядочными вихрами, такими черными, что они казались влажными.
«Хочешь, мы останемся у тебя?»
«Нет, нет, мне надо побыть одному. Мы еще увидимся… в другой раз», — нетерпеливо сказал Давиде. Красавица, как и Узеппе, встала и была уже готова следовать за ним, вернее, вести его за собой. Давиде услышал скрип щеколды, которую пытался открыть Узеппе, а потом слабый стук закрываемой двери (малыш старался не шуметь), едва слышный шепот и легкий шум удаляющихся шагов. Давиде тут же уснул.