La Storia. История. Скандал, который длится уже десять тысяч лет
Шрифт:
Этажом выше включили радио, ему отозвались эхом другие радиоприемники в других местах. Слышались выкрикиваемые кем-то имена, лай собак, приглушенный шум дальнего трамвая… Сон Давиде был скорее не сон, а некое изнеможение, полубодрствование. Ему снилось, что он лежит на кровати в своей комнате (так оно и было на самом деле), но в то же время находится на улице. Улица в этом полусне казалась ему широкой, незнакомой. Ее освещало ослепительное полуденное солнце, такое беспощадное, что день казался печальней ночи. Возможно, дело было на вокзале: слышался шум прибывающих и отходящих поездов, но людей вокруг не было. Кажется, Давиде пришел сюда, чтобы проводить или встретить друга. Но он уже знал, что это были пустые мечты… Вдруг Давиде кажется, что из вагонного окна кто-то машет ему платком… Этого достаточно, чтобы вызвать у него сильное волнение. Он пытается ответить на приветствие, но замечает, что это вовсе не платок, а страшная окровавленная тряпка, и понимает, что за ней скрывается мерзкая улыбка, обвиняющая и ироническая. «Это сон», — вспоминает он с облегчением, но не торопится проснуться, так как знает, что пробуждение будет всего лишь бесконечным продолжением этого сна.
На следующий день в тот же час, после обеда, известная нам нетерпеливая парочка Узеппе — Красавица снова прибежали к комнате Давиде, как если бы само собой разумелось, что встречи с ним должны были быть ежедневными. Но Давиде не было дома. Поскольку на царапанье Красавицы и стук в дверь Узеппе не получил ответа, он, боясь, что Давиде заболел, взобрался по выступам стены к низкому окну, защищенному решеткой, и позвал: «Вавиде! Вавиде!» Никто не ответил. Окно было открыто, Узеппе отодвинул занавеску и заглянул в комнату. Там ничего не изменилось со вчерашнего дня: голый матрац, скомканная простынь, окурки на полу… Но хозяина не было. В этот момент из двери, выходящей во двор, появилась хромая хозяйка комнаты, которая вначале приняла Узеппе за вора, но увидев, что он совсем ребенок, спросила:
«Что ты тут делаешь, мальчик?»
«Ва… Давиде», — ответил Узеппе, сильно покраснев, и спустился на землю.
«Давиде? Он ушел часа два тому назад. Наверное, еще не вернулся».
«А когда он вернется?»
«А я откуда знаю? Он приходит, уходит, мне ведь не сообщает, когда вернется».
Красавица и Узеппе побродили вокруг дома в надежде, что Давиде вот-вот придет. С разных сторон подбежали вчерашние собаки, желающие поздороваться с Красавицей, но Волка, к счастью, среди них не было. В конце концов малыш и собака вернулись домой. На следующий день в тот же час Красавица, предчувствуя что-то, повернула было в направлении Вьяле Остиенсе, но Узеппе потянул ее в противоположную сторону, напомнив: «Вавиде!», и собака послушно побежала с ним к дому Давиде. На этот раз он был у себя, но не один: через дверь слышались звуки разговора. Узеппе, однако, осмелился и постучал.
«Кто там?» — испуганно спросил из-за двери голос Давиде после небольшой паузы.
«Это я… Узеппе».
Снова молчание.
«Это мы… Узеппе и Красавица!»
«Привет, — произнес тогда голос Давиде. — Сегодня я не могу вам открыть, я занят. Приходите в другой раз».
«Когда? Завтра?»
«Нет, не завтра… В другой раз».
«А когда?»
«Я тебе сообщу, когда… Я сам за тобой приду… Приду к тебе домой. Понял? Не приходите больше сюда, пока я сам за вами не зайду».
«Ты придешь за нами?»
«Да — да!»
Голос Давиде был хриплым, отрывистым и усталым, но говорил он дружелюбно, почти нежно.
«А адрес ты помнишь?» — беспокоился Узеппе.
«Помню. Конечно, помню».
Каждый раз при звуках голоса Давиде Красавица скулила, вставая передними лапами на дверь и пытаясь открыть ее. Да и Узеппе, стоя перед закрытой дверью, никак не решался уйти. Чего-то не хватало в этом диалоге. Через мгновение ему в голову пришла замечательная мысль, он тихонько постучал в дверь и сказал:
«Вавиде! Когда ты придешь за нами, почему бы тебе не пообедать у нас? У нас есть помидоры… и плита… и спагетти… и помидоры… и вино!»
«Спасибо, приду. Хорошо. Спасибо».
«Когда придешь? Завтра?»
«Завтра… или в другой день… Спасибо».
«Не забудешь?»
«Нет. А сейчас уходите».
«Хорошо. Пошли, Красавица». Узеппе уже бежал на улицу Бодони, чтобы скорее сообщить матери о завтрашнем госте и что нужно было немедленно купить вина (Ида вина не покупала, так как его пил только Нино). Но ни завтра, ни в последующие дни желанный гость не пришел, хотя целая фьяска вина ждала его посредине стола и Узеппе сам клал на предназначенное для гостя место тарелку, вилку и нож. После обеда Красавица и Узеппе не торопились идти на ежедневную прогулку на случай, если Давиде пришел бы позднее. Они подолгу стояли у подъезда, глядя вдоль улицы Бодони и на близлежащие улицы. Но Давиде Сегре не появлялся.
Не раз Узеппе порывался направиться в запрещенную сторону, но Красавица, глядя на него и потягивая за поводок, урезонивала малыша: «Нас не звали!» Узеппе отказывался от своей затеи, и они пускались в длинный, хорошо им знакомый путь, который вел к прекрасному лесному шатру. Путь этот стал их каждодневным маршрутом. В те дни в шатре произошла еще одна замечательная встреча.
5
Из-за последних набегов Узеппе и Красавицы на комнату Давиде они не появлялись в шатре целых три дня. Едва войдя, они обнаружили там нечто новое и таинственное. В это время года (конец мая) сюда никто не приходил, кроме них двоих. Ближе к городу, на поросших травой берегах уже можно было увидеть, особенно в выходные дни, купающихся римских мальчишек, но лесной массив позади холмов и зарослей тростника оставался девственным, как джунгли. Лишь однажды Узеппе увидел над поляной прилетевшую с моря чайку, которую он принял за огромную белую ласточку. После того знаменитого певчего воробья или скворца под кровлю шатра залетали другие воробьи и скворцы, но они издавали лишь обыкновенное, банальное «тит-тит» и улетали, испугавшись резвящейся Красавицы. Несомненно, они не знали песенки «Это шутка…», но это не смущало Узеппе: ведь существовало неоспоримое доказательство, что замечательная песня становится известной в птичьей среде и, значит, рано или поздно, кто-нибудь из них ее споет.
Что касается короткой, радостной галлюцинации самого первого дня, Узеппе принял ее за нечто совершенно естественное, так что когда она развеялась, он тут же ее забыл. Однако в крохотном пространстве лесного шатра от нее осталось зачарованное воспоминание, похожее на радугу, в которой соединялись цвета и звуки. Эта огромная радуга, раскинувшаяся над кронами деревьев, проливалась на поляну светлым дождем звуков… Случалось и в городе, что звуки и предметы вокруг Узеппе, сливаясь в одно целое, взлетали вверх в виде яркой вспышки, заставляя кричать тишину. Когда он закрывал лицо ладонями, улыбаясь, как слепой, внимающий чудесным звукам. Это значило, что всем своим маленьким тельцем он слушал этот взлетающий ввысь хор, который на музыкальном языке (неизвестном Узеппе) назывался фугой… Воспоминание это постоянно возвращалось к нему в разных формах. Возможно, оно сопровождало Узеппе повсюду, перенося его в чудесный лесной шатер, как в родной дом.
Дом этот казался ему, однако, пустым. С самого рождения неутолимым желанием Узеппе было делиться с другими своей радостью, но до сих пор только Красавица наслаждалась лесным шатром вместе с ним. Он попытался хоть раз привести сюда мать, с воодушевлением описывая ей поляну и ее местонахождение, но Иде было трудно ходить на большие расстояния из-за больных ног, ей казалось, что вместо костей у нее внутри болтаются веревки… Зато Узеппе загорелся теперь желанием принять в шатре Давиде Сегре, хотя пока еще не осмелился его пригласить. Что касается других людей — всех остальных людей на земле, — уже давно он чувствовал себя исключенным из их круга. Именно пустынность этого укромного местечка позволяла ему жить тут с Красавицей.
За деревьями, ниже по склону, была еще одна поляна, окруженная небольшим кустарником. Там было солнечно и сухо, там даже росли маки. Красавице и Узеппе полянка эта была хорошо известна (как и другие близлежащие полянки и склоны), именно на ней Красавица обычно сушила шерсть после купания.
Дело в том, что она теперь каждый день купалась в реке, а Узеппе с завистью смотрел на нее с берега, так как не умел плавать. Правда, однажды, не в силах противостоять желанию поиграть с собакой, позабыв обо всем, он быстро снял сандалии и штанишки и ступил было уже в воду. Но Красавица, почувствовав неладное своим овчарочьим чутьем, немедленно вернулась назад и успела остановить Узеппе, схватив его зубами за майку. Потом, обернувшись, она яростно залаяла на реку, как будто это был волк. «Если ты будешь так себя вести, — жалобно сказала она малышу, — то я не смогу больше купаться, а мне это необходимо также и из соображений гигиены: помнишь, как меня прозвали? — Чернавка!» В дальнейшем Узеппе победил искушение и ожидал на берегу, на солнышке, возвращения Красавицы, которая, впрочем, никогда не задерживалась в воде…
В тот день, о котором мы рассказываем, Красавица и Узеппе, подойдя к солнечной полянке, увидели построенный из веток замечательный шалаш, которого раньше не было. Сейчас шалаш был пуст, и вокруг — никого, но было ясно, что в нем живут: они поняли это, осмотрев шалаш изнутри. Там лежал матрац (вернее, наматрасник, набитый, по-видимому, тряпьем), а сверху — солдатское одеяло. Рядом, на камне, прилепленная к нему воском, стояла наполовину сгоревшая свеча. На земле лежали комиксы, а в ямке, вырытой тут же, — две банки сардин и банка тушенки, а также, похожая на золотую, медаль небольшого диаметра, украшенная двумя надписями — по окружности и по центру. Медаль была аккуратно завернута в целлофановой пакет и спрятана под грудой еще свежих листьев. На земле валялся также кулек с остатком бобов, а снаружи на большом камне сушились плавки очень маленького размера, прижатые двумя камешками. Осмотрев шалаш, Узеппе положил все изученные им предметы на их прежние места.