Чтение онлайн

Духи открыли мне истину. Страх, которого я боялся больше всего, и он должен был воплотиться в реальность, как мечта чьей-то злой воли…

Эти многочисленные бары с крикливыми ведьмами, снежные долины Ванкувера, плескающиеся цветными гирляндами. Пламенный кантон Берн, на кирпичные крыши домов которого садятся голуби. Огненная Швейцария. Я был везде с тобою рядом, моя любовь. Ты моя парижанка. Италийская красотка из мрамора и шелка. Ласковая Сапфо, как же я боялся тебя потерять…

Единое распадётся на кусочки. Живое растворится в сумраке дней. Гордость будет суровой, душу предаст тоской. Мой плот плывет в метафизике одиночества. Не изоляция, но вечная скорбь. Память не даст покоя, сердце нальется жиром страстей. Кто я такой, чтобы желать о свободе? Черная птица в мире идей, безрассудства, порока и горя.

Черный жемчуг на сером холсте природы — а люди в нем тихие модули случайных событий, беззастенчиво провожающие страдания по путям бесконечности, чтобы погреться в них от холода собственной ничтожности.

Великие достигают величия, а большинство остается на уровне песка морского. Но и великие уходят в забытье только сохраняя в себе долю осознанного потустороннего пламени, что однажды коснулось их во время созерцательных игр тишины…

Но она не просто скопление звёздной пыли — она как свет, которого мне вечно не доставало. И что если у меня ее после этого отнимут? Если Ада умрет? Призрак должен придти за ней, но я ее не отпущу. Она будет моей.

Помню как они явились в мой дом, словно саранча. Помню как насылали казни. О чем предрекали. Ее смерть. Но это не может исполниться. Это не может исполниться.

Грубость мира и милосердие музыки. Южная готика и сияющий золотом Пьюджит Саунд после заката, словно вечернее белое платье на девушке, а выделяющаяся на темном фоне башня Спейс Нидл — блестящее колье на ее груди. Люди, эти несчастные мотыльки, кажущиеся потерянными среди мусора, но они будут бродить по ее улицам и кутить всю ночь. И веселье не прекратится — ночь яркая, и она осветит все невзгоды, они просто пыль. Ты желанна и быть с тобою рядом значит не умереть никогда. Значит жить и воскреснуть заново. Значить быть кем-то другим, но не терять себя.

Под моей кожей огонь Аргентины. В венах соленый берег солнечной Мексики. Огайо — серый, Калифорния — жёлтый, в воздухе пыль, в лёгких пыль, длинная дорога на Техас, беззаботная Аризона у сердца. Изнуряющей походкой возвращаюсь в Сиэтл, похожий на скелет давно умершего динозавра. Но знаю наши пути расходятся.

И я продолжаю зажимать гриф, заскорузлыми пальцами терзать струны. Иглы впиваются в спину, пот смешался с кровью и извилистым маршрутом спускается по шее к низу живота.

Нью Йорк — это большое зеленое яблоко, оторвавшееся от земли с горьким вкусом. Ма Шери, жду месяцами. Смерть раздается в ушах, печальное лицо Аделаиды белее самой лилии, отраженное в воде, как в зеркале лесных фей. Невыносимый образ врывается в поток, как ураганный свист и разрывает сознание на клочки. От него у меня сносит крышу, немеет тело, скулы сжимаются от боли. Не хватает сил. Она падает в пропасть. И я вместе с ней. В последний момент хватаю за руку, держу, не отпускаю. Она смотрит на меня с испугом и доверием, я тоже боюсь, уставившись позади нее во тьму. Пальцы предательски становятся скользкими. Она широко открывает рот, но оттуда не вылетает слов, ни звука. Пальцы разжимаются. И она падает. Падает, падает, падает в пропасть. Но кажется, падаю я…

Так сочинилась музыка о беззастенчивой любви, требовавшей слишком многого, и в конечном итоге потерявшей все, кроме тех незабвенных ощущений, которые мучили и терзали ее, сводили с ума и заставляли непрестанно говорить о том прошлом, с чем пришлось навеки расстаться.

— Какая грустная мелодия, — сказала Ада и закрыла глаза. — Сыграй ее, Тейт. Сыграй.

Я играл на гитаре и она танцевала в полумраке комнаты. И я любовался ее стройной изящной фигурой, плавно двигавшейся в лунном сиянии. Вскоре присоединился к ней и мы танцевали в одном ритме, соединившись вместе, словно неразрывное единое целое, которому больше не нужно ничего.

— Это и вправду очень грустная музыка, — сказала Ада.

— Что она тебе напоминает? — поинтересовался я.

Она помолчала.

— Мое пятнадцатилетие… Та ночь, перед тем как мы встретились в лесу. Ты заставил меня почувствовать себя снова в прошлом.

— Помню тот момент отчетливо. Потому что он должен был раз и навсегда решить судьбу одного человека… Тогда я собирался совершить нечто ужасающее… А потом появилась ты. Поначалу я принял тебя за дриаду — ты была такой… сказочной.

Ада скромно опустила глаза, улыбнувшись, и зарделась.

— Тейт… раньше бы ты такого не осмелился сказать.

— Знаю, ты решишь, что я спятил, да. Мне трудно говорить о своих чувствах.

— Нет, Тейт, — сказала она, вновь прерывая, — … Я люблю тебя.

IIV «Орфей (Omnium Gatherum)»

— Что это значит — декдем?

— Это греческое заклинание, чтобы заманивать дураков в заколдованный круг.

с) В. Шекспир «Как вам это понравится»

На скорости восьмидесяти миль в час, прорезая темно-лиловую безликую ночь, черный мустанг 95-года мчался на север, как дикий конь прерий, довольно скачущий по бесконечно простирающимся, утопающим в небесной пыли, лугам и полям.

Телефонные столбы, холмы, деревья, электростанция, столбы, деревья — следующие пару сотен миль предвещали одну и ту же картину. Но в ней было нечто особенное, чего я не мог объяснить и довольствовался тем, что чувствовал. По обеим сторонам дороги росли болиголовы. Аделаида спала, прижавшись к моему плечу.

«Гробница — грудь моя, рука — спасенья челн»

Из старого радиоприемника с шипением доносились глухие звуки. Играла знакомая пост панк группа, исполняя коронный трек «Плач, детка, плач».

— У тебя нет против меня никаких шансов

Я заставлю тебя рыдать

Плач, детка, плач

Это наш с тобой последний день

Любовь скоро уйдет

О да, любовь скоро уйдет

Я сделал радио тише, чтобы не разбудить Аду.

Позади был Батон-Руж. Мы находились где-то неподалеку от Джексона на границе со штатом Миссисипи. Дорога, озаряемая светом фар, поблескивала от недавно прошедшего ливня.

Забавно как еще вчера меня душили сомнения и сердце сотрясало тревогой, как гром ужасного предзнаменования. Но если где-то и вправду существуют трещины, позволяющие почувствовать эту незримую связь чего-то большего чем просто волнение души, — то кажется я случайным образом обрел эту брешь, ведь то что происходит сейчас нельзя назвать обыкновенным- по крайней мере, мне хотелось бы в это верить.

Душа как переменчивая река Темзы, в отраженной глади которой переливаются отблески городских фонарей, делая ее похожей на расплавленный свинец.

Машина медленно въехала на деревянный мост и из окна открылся дивный вид на серебристую речушку, где исполняли грустный танец блики луны. Ветви плакучих кипарисов, склонившись над рекой, поникшие касались вод. Безмолвно гладили ее размягченными чешуйчатыми листьями, которые от напитавшей их влаги неизбежно гнили. Луна была так близко, что можно было дотянуться до нее рукой, что я неосознанно и попробовал, протянув из окна раскрытую ладонь… Попалась! Она ускользнула от меня, такая недосягаемая.

Я улыбнулся ей, вдыхая запах прохладного легкого ветра, дувшего навстречу из открытого окна, и представил себя путешественником открывающим новые земли. На ум вспомнилась одна песня, которую я тихо запел:

— Ветер, я бы послушал твои мудрые речи. Ведь небо плохого не скажет. Ты задуешь мирские все свечи. Но пламя в душе не погасишь…

Потом понял, что такой песни не существует в мире, и я только что ее выдумал. И продолжил, следуя придуманному в голове мотиву.

— Ветер, я бы послушал твой тихий шепот. Как будто отпевающий мертвецов. Твои песни от века в век ласкают. И будят меня от снов. Который откроется мне в конце концов… который откроется мне в конце концов…