Чтение онлайн

Полковник Ф.И. Елисеев, командир 1-го Лабинско-го генерала Засса полка ККВ в 1920 году (па погонах шифровка Корниловского конного полка, в постоянные списки коего он был зачислен). Индия, 1936 г.

Войсковой штаб (слева направо): генерал-лейтенант М.Л.Фостиков, генерал-майор М.К.Соломахин (стоит), полковник К. Булгаков, генерал-лейтенант

A. Г. Шкуро, Войсковой Атаман генерал-майор В.Г Науменко, генерал-майор

B. М.Ткачев. Белград, 1943 г.

Войсковой праздник. Справа налево: дочь Н.В. Шабанова с Войсковой иконой, полковник Ф.И. Елисеев, полковник В.И.Третьяков, атаман Кубанской станицы в Ныо-Йорке войсковой старшина Н.В. Шабанов, Кубанский Атаман войсковой старшина Б.И.Ткачев, начальник штаба ККВ войсковой старшина ЕФ. Феней, перед знаменщиками генерал-майор О.И. Лебедев. В гражданском зале храма, до Богослужения. 93-я улица, № Е-75, I I.-Йорк, 1960г. Фото Н.Те-лятникова

Весь второй этаж был отведен для курсов, а нижний — «для кандидатов», которых сюда доставили как арестантов, под замками в вагонах. Там же и арестованные гражданские лица, и кухня для всех.

Мы были уже за Уральским хребтом. Местность высокая. Холода здесь особенно сильные. Мы согревались лишь своим телом, дыханием, испарениями 30—40 тел да одеждой, у кого она была в достатке. Умываться было негде. Мы быстро загрязнились. Появились вши. Для пресечения этого в нашей камере постановили: проснувшись, каждый должен снимать свою рубашку и уничтожать вшей ногтями. Получалась веселая и забавная картина, чтобы не сказать грустная, когда 30—40 казачьих штаб-офицеров, сидя на нарах без рубашек, «бьют вшей». Но и это не помогало.

Мы еще никогда не испытывали такого ограничения свободы. Тюремный распорядок дня. В 8 утра чай. Конечно, без сахара. В 12 часов скудный обед. Часов в шесть — ужин. Потом поверка по фамилиям в общем коридоре, по камерам, выстраивающимся в две шереги, и спать. Освещения никакого. И только духовная близость друг к другу, общие разговоры, частые шутки скрашивали наши мрачные дни заключения.

Радовал суточный наряд на кухню. Он начинался с 5 часов утра, когда весь город спал. Надо было приготовить пищу на полторы тысячи человек. За этот труд наряд хорошо питался, даже и мясом. Но он был суточным.

Прошел слух, что к нам помещают около 200 женщин-заложниц из Польши. Вначале мы не поверили этому, но это оказалось так.

Когда разбитая под Варшавой Красная армия начала отступать, были арестованы и вывезены в Россию женщины знатных польских фамилий. Теперь их препроводили сюда. Проходя мимо, видим их, размещенных прямо на полу, без кроватей. На них дорогие платья темных цветов, но уже сильно потрепанные, и никаких теплых вещей. Арестованы они были летом. Все молодые и красивые. Мы слышим их плач, горькие вздохи и какие-то умоляющие просьбы к часовому, но... чем может помочь часовой, «казенный человек»?..

Во всем длиннейшем здании не было уборной. Возможно, что их переделали в комнаты. Вот почему нас, для отправления естественных надобностей, партиями выводили во двор под охраной часового. Было стыдно и неприлично. Но еще было стыднее и неприличнее, когда этому способу должны были последовать и женщины. В таких случаях мы старались «не видеть этого». Часовые же вначале «гоготали» над женщинами, но потом и им было стыдно. Отворачивались и они, лишь торопя всех проделывать эту экзекуцию как можно скорее. Приняв во внимание глубокий снег во дворе, свирепый холод, нетрудно представить всю эту подлую картину и «следы» ее от полутора тысяч человек... Случились и роды. Нечеловеческий крик несчастных женщин, оглашавших здание, замурованное морозами, вызывал ненависть к власти.

Кубанский хор. Первый концерт

Хор образовался в Москве, в Бутырской тюрьме. Организаторами его были два брата Замулы, капитан и поручик нашего 4-го Кубанского пластунского батальона. Они из Анапы. Старший брат, капитан, окончил консерваторию. Случайно, и впервые, я услышал этот хор в Астраханских казармах, куда была переведена группа кубанских офицеров из Бутырки с генералами Абашкиным и Косиновым. Войсковой старшина Горбачев, сотник и адъютант 2-го Черноморского полка 1914 года, с которым я тогда подружился в майских лагерях под станицей Кавказской, дивный бас, знаток и любитель хорового пения, предложил мне войти в хор. Я согласился.

После вечерней переклички в широком коридоре идти спать в свою затхлую камеру было и рано, и тошно. Невольно образовывался кружок, и мы тихо запевали что-нибудь из песен черноморских казаков, как образных в своей грусти и в воинственности. На это тихое пение, как к огоньку, присоединялись ближайшие. Песни ширились. На противоположной стороне коридора устанавливалась тишина, и оттуда подходили уже колчаковцы, послушать и узнать — кто это так стройно поет?

Это было поначалу, а потом вошло в обыкновение — мы только начнем пение, как к нам присоединялись Горбачев, дивный баритон сотник Иодковский355 из штаба генерала Улагая, сильный второй тенор хорунжий Зебров, из заслуженных пластунских фельдфебелей, и другие, кто составлял в Москве хор Замулы. Этот хор не распался, но было так гнусно на душе, что было не до хора.

Приходили к нам и оба брата Замулы, слушали нас, но в пение не вступали. Парные часовые, стоявшие за замурованными морозом стеклянными дверьми, полуоткрывали их и затаенно слушали наше пение, явно неведомое им.

Старший Замула, регент, заинтересовался нашим пением и предложил делать спевки. Все охотно согласились. Меня избрали администратором хора.

Как-то, после спевки, появилась мысль — дать здесь, для своих арестантов, концерт. Уполномочили Замулу и меня обратиться к комиссару. Он согласился и обещал выяснить «возможности», которые не от него зависят. Скоро пришел ответ, что местная Чека дала право на концерт, но предварительно он должен ознакомиться с репертуаром песен, с их содержанием. Все песни были переписаны и представлены. И вот он вызывает меня и немного смущенно спрашивает:

— Можно ли в одной песне заменить слова вот эти — «пид мос-ковськым караулом у тюрьми» ?

Я его понял и отвечаю:

— Можно заменить словами — «пид турэцькым караулом».

— Вот спасибо Вам!.. А то, знаете, того могут власти придраться, — радостно отвечает он.

В большой комнате, видимо былой церкви епархиалок, был устроен помост. Поставлены длинные лавки. Их заполнили все слушатели курсов, свободный от наряда караул со своим начальником, орангутангов-ского вида человеком, при котором уже была одна заложница-полька, ставшая его «наложницей». Неприятный он был тип: высокий, лицо рябое, злое, рот до ушей, длинные руки — горилла в образе человека.

Вошли и «почетные гости», человек пять членов Чека. Вошли твердой поступью, «достойно» своего властного положения сих мест. Как они были одеты? На каждом длинная доха до пят, охваченная широким желтым кожаным поясом. На поясе маузеры в длинных желтых кобурах, но не на боку, а на животе. Все при шпорах. На головах кожаные черные шлемы с острыми шишаками. На них, спереди, красная суконная звезда в ладонь шириной.

Доха — это сибирская верхняя одежда. Она имеет покрой нашего тулупа — широкая и длинная. Верх покрыт шкурой волка или собаки, шерстью наружу, а с внутренней стороны — мех. Шерстью наружу потому, что и в дождь, и в снег влага (вода) скатывается вниз по жесткой волчьей щетине и собачьей шкуре и не проникает вовнутрь. Лучшая и дорогая доха считается из волчьей шкуры, которую трудно достать. Крестьяне же носят (шьют) ее больше из собачьей шкуры, как более доступной.