Чтение онлайн

И вот надо только представить вид этих пяти человек, крупного роста, в демонических головных уборах...

Если бы подобные фигуры появились на улицах наших станиц, то люди разбежались бы в стороны с криками: «Черти!., черти идут!» А собаки завыли бы от страха... Таков был вид этих чекистов, наших «почетных гостей», в руках которых находилась наша судьба.

Какие были лица, глаза, лоб, рот, подбородок у этих людей — ничего не было видно. Все было закрыто «шлемами», надвинутыми до самых глаз, с опущенными бортами по шее и щекам. Виден был у каждого только нос и орбиты глаз.

Вошли, сели в первом ряду» вытянули ноги вперед и замерли, положив руки на колени. Позади них поместился весь караул.

Первое отделение нашего концерта дали офицеры колчаковской армии, поставив какую-то веселую, игривую шутку, закончившуюся дружными аплодисментами всех. Чекисты не аплодировали. Следующее отделение — наш хор.

Около 40 человек выстроились по голосам в гимнастерках, в сапогах. И хотя все было на нас не первой свежести, но, затянутые поясами, мы держали себя по-воински, даже по-офицерски.

— «Казачья молитва», — густым баритоном объявляет наш конферансье, стройный сотник Иодковский.

Ой, Ты Боже Мылосэрдный,

Боже гцирый и прэщэдрый,

Прославляем Твою мылость,

Боже!., взглянь на нашу щирость! —

тихо полилось со сцены, призывая к молитве тех, кто густой, темной толпой сидел позади чекистов и караула.

Дай нам, Боже!.. Дай из нэба,

Дай чого нам бильше трэба... —

просим мы Всевышнего в этой холодной и голодной красной тюрьме, и потом, словно потеряв свою веру в просьбу, вдруг кричащим аккордом к небу хор хватил во всю мощь своих голосов:

Дай нам мыру и покою,

Пид могучею рукою.

Я следил за чекистами — какое впечатление производит наше пение? И в эти минуты мне казалось, что они увидели в нас, офицерах Белой армии, попавших в такие жуткие условия, с установившейся кличкой «белые бандиты», людей, духовно стоявших выше них.
– Потому что так петь, так выражать в пении свою душу, так сохранить свою душу могут люди благородные и сильные духом.

Гудэ витэр вэльмы в поли,

Рэвэ, лыст ломае,

Плаче козак молодэнькый,

Долю проклынае, —

нежно затянули мы следующую печальную казачью песню. Не знаю, что думали красные слушатели, но наши сотоварищи по заключению, вся толпа замерла, устремив сотни глаз на сцену, откуда в минорном тоне неслись эти жалобные слова.

Спели и еще несколько песен Черноморского казачества. Спели и «Закувала та сыза зозуля»... С воинственным призывом спели «Рэвуть стогнуть горы»:

Дэ ж вы славни Запорожци,

Сыны вольной воли,

Чом ныйдэтэ вызволяты —

Нас з тяжкой нэволи?!.

Все песни были явно контрреволюционные, с освободительным призывом «из неволи, из тюрьмы», в которой мы были. И как финальный призыв — Иодковский объявил последнюю песню «А вжэ лит бильш двисти, як козак в нэволи»:

Гэй-гэй!.. выйды долэ из воды,

Вызволь мэнэ козаченька из биды!..

Чекисты сидят молча, ничем не реагируя. Наше пение было так искренне, так вызывающе, что я, как администратор хора, подумал — а не придерутся ли они к этому? А хор продолжает с упреком:

С наризньщь коззцькых — сэрпы поробылы,

А гостри шаблюкы — на косы побылы, —

и вновь, ревом голосов, взалкал:

Гэй-гэй!.. вы козакы!.. молоди!

А дэ ж ваши конычэнькы ворони?!

Мое сердце начинает сжиматься. Думаю — а вдруг вскочит на ноги кто из них и крикнет: «Стой!.. Кто это сочинил?.. Прекратить пение!»

Кони наши в лузях,

А козак за плугом,

Гэй, ты козаче! Хопай ниж! (хватай нож)

Дэ побачишь ворижэнька — там и риж! —

оборвал хор резко свой последний куплет.

Зала молчит. Регент, капитан Замула несколько секунд смотрит на свой хор, будто не зная — что же ему делать? И потом, как всегда, неловко повернулся кругом и делает поклон всем слушателям, давая этим знать, что концерт окончен. И только после этого в рядах своих послышались довольно редкие и несмелые аплодисменты.

Песня призывала резать врагов казаков, в данное время красных конечно, но это открыто приветствовать нельзя было.

Чекисты и караул вновь молчат и сидят как мумии, не шелохнувшись, словно желая показать хору: «Ну, пойте, пойте... Послушаем еще вас... А там посмотрим — что с вами надо сделать»...

Чтобы стушевать неприятность, умный и тонко воспитанный сотник ИодковскиЙ оглашает следующую песню:

— «Пир у князя Гудала» из оперы «Демон» Лермонтова.

Из этого вновь выпирала контрреволюция! Бал?!. Да еще у князя?.. Какого князя? Теперь ни балов, ни князей нет, а пленные казачьи офицеры хотят вновь спеть что-то опасное?.. И хор под гробовую тишину, тихо, загадочно произнес-пропел дивные слова оперы:

Ноченка темная,

Скоро пройдет она.

Завтра же С зоренькой В путь нам опя-ать...

И потом воинственно зацекотал:

Сядем на борзые, кони прекрасные!

Будем оружьем на солнце блистать!

С бубнами!.. С плясками!.. С песнями!.. С громкими!

Завтра нас девушки будут встречать...

Русские слова, естественно, были более понятны красным слушателям. Даже прошла «усыпленность» чекистов, и они задвигались на своих стульях.

Но — довольно серьезных песен! Надо потешить души всех. Эта веселая песенка чисто украинского жанра, когда днепровские казаки, возможно состоя в польском королевстве, еще чумаковали в Крым за солью. В ней ярко выразилась доля чумачества бедного казака, и он не унывая, в своем природном юморе, всю вину в неудачах сложил на своего упряжного коня. На Кубани я ее нигде не слышал. И вот хор затянул печально:

Було колысь — козаченько возыв силь та рыбу,

А тэпэрь же, бидалага — тилькы сыру глыну...

Поясняя насмешку казака над своей горькой долей, весь хор игриво, монотонно зажурчал речитативом:

Силь вэзу, силь вэзу, горою, горою,

Конякою, конякою, рябою, рябою...

И потом, словно в последнем отчаянии своей неудачи, хор вскричал словами казака-чумака:

Гэй ну — сыва-грыва, ты коростява, паршива,

Краще б було мойе дило, як бы тэбэ вовкы зъилы!..

Гэй, ну!.. Гэй, ну!.. Гэй, ну-ну-ну-ну-ну!