Чтение онлайн

Один из способов отсылки читателя к области алхимического воображения представляет собой так называемый «язык птиц», который алхимики использовали при создании трактатов. М. Элиаде писал о существовании «тайного языка», «встречающегося у шаманов древних обществ и у мистиков исторических религий». Он считал, что «„Тайный язык“ является средством выражения и передачи опыта, который невозможно передать посредством повседневной речи, и он одновременно является средством тайной коммуникации, осуществляемой посредством сокровенных смыслов» [148] . Фулканелли, уделив достаточно места в «Философских обителях» языку алхимических трактатов, настаивал на том, что причина трудности понимания трактатов кроется в сокровенности самой науки. «У Философов не было иного способа скрыть от одних и преподать свои знания другим, кроме как прибегнуть к этому набору метафор, символов, к обилию терминов, упомянутых между делом, затейливых формулировок, которые алчные люди и безумцы перетолковывают на свой лад» [149] . Вслед за этим он просит не забывать, что во времена расцвета алхимии существовала мода на головоломки, символические языки, аллегорические выражения. И именно эта мода способствовала погружению искусства и литературы, а в особенности – эзотерики в конгломерат образов, загадок, символов. Алхимики «прибегали прежде всего к герметической кабале, которую они называли языком птиц или богов, а также веселой наукой. Так под кабалистическим покровом скрывали они от непосвященных основы своей науки» [150] .

Однако далее выясняется, что «язык птиц – фонетическое наречие, основанное на ассонансе. Орфография с ее жесткими грамматическими правилами, которая служит тормозом любознательности и исключает возможность каких бы то ни было умопостроений, не играет тут никакой роли. «Меня привлекает лишь полезное, – писал в письме, предваряющем „Начертания нравственные“, св. Григорий, – я не забочусь о стиле, о правильной расстановке предлогов и написании флексий, так как не подобает христианину подчинять слова Евангелия грамматическими правилам». Это значит, что священные книги не следует понимать буквально, надо путем кабалистического толкования уловить дух, как, собственно, и делается, в случае алхимических трудов. Редкие авторы, затрагивающие вопрос о языке птиц, ставили его на первое место, считая источником всех других языков» [151] . Читая подобные сентенции, не следует забывать, что обе широко известные книги Фуканелли представляют собой не столько научные работы, сколько все те же алхимические трактаты, неукоснительно следующие всем правилам ремесленничества в деле их написания. Поэтому следует опустить настойчивое обращение внимание читателя на грамматические изыски, якобы в изобилии встречающиеся в трактатах, и сосредоточиться на способах изложения в них материала.

Весьма конкретно выразил эту мысль В.Ю. Быстров: «Понимание языка символов (а именно таким языком и является, например, язык алхимии) предполагает длительное обучение искусству умозрения, а также такой опыт, при котором практически невозможно передать то, что переживается, если не обращаться к другим символам. В этом и заключается подлинная тайна инициации.

Подлинное содержание символических ритуалов инициации всегда невыразимо на языке, которым мы описываем наш обыденный опыт. Оставаясь в рамках обыденного языка, невозможно понять то, что скрывают за собой символы. Обращение же к символическому языку открывает нашей мысли самую короткую дорогу к стране Духа» [152] .

К тому же, следует всегда помнить, что, по замечанию Г.А. Бутузова, во-первых – «для герметического языка характерна четкая терминология, не допускающая вольностей. Существительное с определяющим словом после него, существительное с определяющим словом перед ним, существительное с притяжательным местоимением, то же существительное само по себе означает совершенно разные вещи» [153] . Во-вторых, следует не забывать, о чем конкретно в данном контексте идет речь, то есть «о какой части иерархической лестницы» и о том, что за обычными, на первый взгляд, химическими веществами кроются «алхимические арканы» [154] . В-третьих, «иерархии герметических терминов обладают динамическим характером». То есть, всякий алхимический термин представляет собой «„подвижное в подвижном“, и определить его, то есть, по сути, зафиксировать, можно лишь при помощи все того же Искусства» [155] . По мнению Бутузова, «профанная „изоляционистская“ определенность в алхимической терминологии невозможна, как невозможно определить скорость поезда, глядя из окна его вагона на другой поезд, движущийся по соседнему пути, и не видя при этом пейзажа» [156] .

Однако если подразумевать под языком алхимии – «языком птиц» – такую знаковую систему, под которой «понимается система знаков, приводящихся в действие исключительно в соответствии с правилами, приданными либо имманентно присущими данной системе» [157] , тогда ее можно расшифровать. Это возможно, поскольку с одной стороны – существует система, а с другой – она принадлежит и внесистемному миру и к тому объекту, который знак отражает. Поэтому именно разница в двойственном состоянии знака позволяет выявить и его особенности в данной системе знаков, и особенности всей системы в целом [158] .

Знаковая система алхимических трактатов изобилует символами. И это закономерно – стержневая основа символа «имеет глубоко архаическую природу и восходит к дописьменной эпохе, когда определенные (и, как правило, элементарные в начертательном отношении) знаки представляли собой свернутые мнемонические программы текстов и сюжетов, хранившихся в устной памяти коллектива. Способность сохранять в свернутом виде исключительно обширные и значительные тексты сохранились за символами» [159] .

О глубоких корнях, делающих символ незаменимым, когда дело касается глубинных значений и способов их постижений, писал Рене Геной: «Прежде всего символика представляется нам особо отвечающей потребности человеческой природы, которая не является чисто интеллектуальной, но которая для того, чтобы взойти к высшим сферам, нуждается в чувственно ощутимой опоре… В целом же язык аналитичен, „дискурсивен“, как и сам разум, инструментом которого он является и за которым он стремится следовать со всей возможной точностью; напротив, символика как таковая по самой сути своей синтетична, тем самым неким образом „интуитивна“. Это делает ее более пригодной, нежели речь, язык, для роли опоры той „интеллектуальной интуиции“, что находится выше разума» [160] .

Природа символа двойственна. С одной стороны, пронизывая толщу культур, символ реализуется, повторяясь, в своей конкретной сущности. С другой стороны, символ активно коррелирует с культурным контекстом, трансформируется под его влиянием и сам его трансформирует. Его инвариантная сущность реализуется в вариантах. Именно в тех изменениях, которым подвергается «вечный» смысл символа в данном культурном контексте, контекст этот ярче всего выявляет свою изменяемость. Символ всегда принадлежит более многомерному смысловому пространству. Потому выражение не полностью покрывает содержание, а лишь как бы намекает на него. Вызвано это тем, что символическое выражение является лишь кратким мнемоническим знаком размытого текста [161] , его потенции всегда шире их данной реализации, что весьма важно для языковой системы, связанной с Воображением – мышлением образами.

«Само слово символ происходит от греческого глагола „сюмбалло“, что означает „сталкиваю вместе“, „сбрасываю вместе“; символ есть сталкивание формы и содержания, проплавка их друг в друге и их диалектическое взаимоотрицание и взаимопереход, дающий в итоге высшее единство» [162] . В этом контексте структура символа представляет собой «сложный диалектический процесс, в котором неизвестный, но положительный пласт вскрывается через пласт известный» [163] . Для прояснения этой ситуации К.А. Свасьян предлагает составить ряд оппозиций, где «первый член <> последовательно выверяется звеньями второго члена» [164] . В качестве звеньев второго члена оппозиции он выбрал 12«символических форм», которые, по его мнению, являются в обиходной речи (зачастую и в научной) суррогатами символа, такие как: 1) знак, 2) метафора, 3) образ, 4) аллегория, 5) понятие, 6) явление, 7) тип, 8) сравнение, 9) олицетворение, 10) миф и др., из которых мы для анализа способа перемещения читателя в сферу действия алхимического воображения выберем несколько, имеющих прямое отношение к тропам, – словам, употребляемым в переносном значении, а именно – метонимические и метафорические тропы, аллегорию и топосы. Это логично, поскольку «сравнение – 11, и олицетворение – 12» из списка К.А. Свасьяна являются частными случаями метафоры.

Собственно, эти символические формы и есть те психолингвистические ключи, которые включают необычное состояние сознания у читателя, специфическое состояние восприятия. Именно тропы, аллегории, топосы, а также другие чисто литературные приемы, такие как символические формы, о которых будет идти речь ниже, расставлены и используются таким образом, чтобы всячески стимулировать читателя к проникновению во всё более глубокие слои постижения описываемого. На этом пути читателя периодически настигают и особые дидактические приемы, которые можно назвать «понятийными откатами». Время от времени у читающего складывается полное впечатление «прозрения», после чего он с понятным удовлетворением, неосознанно, стремится вернуться в обычное («базисное» [165] ) состояние сознания, которое влечет за собой попытку опять по привычке осмысливать читаемый текст. Для предотвращения подобных тенденций, в тексте расставлены источники откатных волн, сигналящие читателю, что он опять перестал использовать imagination – воспринимать, в своем стремлении понимать. Иногда эти волны бывают столь высоки, что читающий невольно останавливает свой, включенный было, внутренний диалог и пытается осознать – грезит он или же действительно только что был у цели: приблизился к разгадке заключенного в трактате «ребуса» настолько, насколько это было возможно.

Обратимся к конкретному описанию работы приемов введения и поддержания читателя в состоянии Воображения при чтении алхимических трактатов. Начнем с метонимических тропов. В них сходства между предметами нет, а основанием переноса значения становится наличие каких-либо отношений («смежности») между ними. Метонимические тропы, главным образом метонимия, основаны на предметной, количественной, пространственной, временной или причинной связи-смежности между предметами. В алхимических трактатах много построено на метонимии. Это – названия металлов и минералов, причем, как названий «химических» элементов и веществ, так и имен богов римского пантеона. «Смежность» эта довольно условна, но все же она просматривается и в случае с именами богов – специально подчеркивается. Так, например, на метонимиях построено много комических моментов в трактате Иоганна Штернгальса «Война рыцарей» (1680), где один из оппонентов в суде – Железо сравнивается его противником – Золотом – с «душегубом и слугой палача», «убийцей», «уничтожителем зеленых трав и всего растущего», «разрушителем городов, замков, дворцов, рынков и деревень. Где только случается побоище, там и железо. Словно предвестник дьявола или охотничий пес, и радуется его сердце, ибо он первый и без него произошло бы гораздо меньше смертей и убийств» [166] . Здесь достаточно явно представлена «смежность» алхимического аркана не только с химическим элементом – железом, и способами его использования в мирных и военных целях, но и дан намек на его «божественный» эквивалент – бога войны Марса.